Раскаленный воздух поднимался от асфальта и повисал неподвижно, пойманный в ловушку густой живой изгороди. Кусты крепостными стенами возвышались над их головами. - Как давит... - пожаловалась мать. Они тоже чувствовали себя в западне. - Как лабиринт в Хэмптон-Корте. Помните? - Да, - ответила Джессика. - Нет, - ответила Джоанна. - Ты была еще совсем маленькая, - сказала мать Джоанне. - Как Джозеф сейчас. - Джессике было восемь лет, Джоанне шесть. Проселочная дорога (они называли ее "наша дорожка") змейкой вилась то враво, то влево. Что там впереди - совсем не видно, так что собаку нельзя было спустить с поводка, а сами они старались идти поближе к изгороди - а вдруг "прямо из ниоткуда" выскочит машина? Вести собаку всегда доставалось Джессике, как старшей. Она потратила уйму времени, чтобы обучить пса командам "Рядом!", "Сидеть!" и "Ко мне!". Мать ворчала, что девочке и самой неплохо бы слушаться. Джессика всегда была за старшую, а Джоанне мать твердила: "Нужно думать своей головой. Самой о себе заботиться, самой о себе думать". Но Джоанне не хотелось думать своей головой. Автобус высадил их на шоссе и умчался дальше. Для их семейства вылезти из автобуса - та еще морока. Мать сунула Джозефа под мышку, точно сверток, а другой рукой пыталась разложить новомодную прогулочную коляску. Джессика и Джоанна выгружали из автобуса покупки. Пес высадился самостоятельно. "Хоть бы кто-нибудь помог! - возмущалась мать. - Нет, ну вы видели?" - Еще как видели... - Все ваш отец со своей сельской идиллией, мать его... - проворчала она, когда автобус скрылся в дымке выхлопных газов и жарком мареве. И машинально добавила: - Но чтоб от вас я таких слов не слышала! Мне можно так говорить, а вам - нет. Машины у них больше не было. На ней уехал отец ("этот козел"). Отец писал книги - "свои романы". Он как-то взял томик с полки и показал его Джоанне, ткнул пальцем в свою фотографию на обложке и сказал: "Это я". Но прочитать не позволил, хотя она читала уже довольно бегло. ("Не сейчас, когда вырастешь, это книжка все-таки для взрослых, - засмеялся он. - Там не для детей...") Их отца звали Говард Мейсон, а мать Габриелла. Некоторые приходили в восторг, расплывались в улыбке и ахали: "Это вы и есть Говард Мейсон?" (А некоторые, без всякой улыбки: "тот самый Говард Мейсон?". В чем была разница - Джоанна не взялась бы объяснить.) Мать говорила, что отец сорвал их с насиженного места и высадил неизвестно где. "Вообще-то известно где, - отвечал отец, - в Девоншире". По его словам, ему нужно было "место для творчества", и им всем было бы полезно "пожить на природе". "И никакого телевизора!" - можно подумать, он их страшно обрадовал... Джоанна все еще скучала по школе и друзьям, по комиксам про Чудо-Женщину и по дому на маленькой улочке, по которой она пешком ходила в лавку, где можно было купить свежий выпуск "Бино" и лакричные палочки, и яблоки трех сортов на выбор, а не тащиться по поселочной дороге, потом по шоссе, потом с пересадкой на двух автобусах - а затем все это в обратном порядке. Когда они переехали в Девон, первое что сделал отец - купил шесть рыжих курочек и улей с пчелами. Всю осень он перекапывал сад перед домом, "чтоб к весне все было готово". Но когда пошли дожди, землю развезло, и грязь была по всему дому, даже на постельном белье. Зимой лиса съела всех кур, они ни единого яйца не успели снести, а пчелы погибли от холода. Отец пообещал описать все это в своей новой книжке ("своем романе"), потому что никто о таком даже не слышал. "То-то будет хорошо", - сказала на это мать.