Жар, поднимавший от асфальта, казалось, был пойман в западню между густыми живыми изгородями, возвышавшимися, подобно крепостным стенам, над нашими головами. - Угнетающее место, - сказала их мама. Они тоже чувствовали себя загнанными в ловушку. – Похоже на лабиринт в Хэмптон-корте. – добавила она. – Помните? - Да,- ответила Джессика. - Нет,- ответила Джоанна. - Ты была еще совсем крохой, - сказала мама Джоанне. – Как Джозеф сейчас. Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Узкая дорога (они прозвали ее аллеей) постоянно извивалась то в одну сторону, то в другую, и было неизвестно, что ждет за поворотом. Поэтому им пришлось вести собаку на поводке и держаться ближе к изгородям на случай, если машина «вылетит из ниоткуда». Джессика была старшей, поэтому ей и поручили вести собаку. Она потратила кучу времени, обучая пса командам: «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!». Их мама говорила, как было бы хорошо, если бы Джессика была такой же послушной, как собака. Джессике вечно доставалось. Мама говорила Джоанне: «Нужно иметь свою голову на плечах. Каждый должен поступать, как считает нужным, и жить своим умом, но Джоанна не желает думать своей головой». Автобус выбросил их на шоссе и поехал куда-то дальше. С превеликим трудом они выгрузились из автобуса. Мама держала Джозефа под мышкой, как сверток, а другой рукой пыталась разложить его новомодную коляску, пока Джессика и Джоанна вытаскивали из автобуса свертки с покупками. А пес на время остался без присмотра. - И ведь никто никогда не поможет! – возмущалась мама. – Вы заметили? Да, они заметили. - Ваш отец – фанат чертовой сельской идиллии. – Продолжила мама, когда автобус уехал, оставляя за собой синеватую дымку из выхлопных газов и знойного воздуха. – Вы никогда не ругайтесь, - добавила она на автомате. - Только мне можно ругаться. У них больше не было машины. Их отец («гад такой») укатил на ней. Он писал книги, «романы». Однажды он достал один из них с полки, показал Джоанне свою фотографию на тыльной стороне обложки и сказал: «Это я». Но книгу ей прочесть не разрешил, хотя она уже умела хорошо читать. («Пока не стоит, может, когда-нибудь. Я писал для взрослых, - смеялся он. – Там много такого, ну…») Их отца звали Говард Мэйсон, а мать – Габриэль. Иногда при встрече с их отцом люди восторженно улыбались и спрашивали его: «Вы тот самый Говард Мэйсон?» (Или иногда не улыбались и спрашивали: «А, так это вы и есть тот самый Говард Мэйсон?», и это звучало совсем по-другому, хотя Джоанна не была уверена в этом.) Их мать все время повторяла, что отец вырвал их с корнем из привычной жизни и завез «на край света». «Или Девон, как его обычно называют», - заметил отец. Он сказал, ему нужно «место, где бы он мог писать» и, кроме того, им всем будет полезно быть «ближе к природе». «И никакого телевизора!» - заявил он с таким восторгом, как будто они не могли не обрадоваться этому. Джоанна все еще скучала по старой школе, и друзьям, и Чудо-женщине, и их дому, который был на той же улице, что и магазинчик, где можно было купить комиксы, и лакричные палочки, и яблоки трех сортов, вместо того, чтобы идти пешком сначала по аллее, затем по дороге, а потом еще ехать на двух автобусах до ближайшего магазина и точно так же возвращаться домой. Когда они переехали в Девон, первое, что сделал их отец, купил шесть рыжих кур и улей с пчелами. Всю осень он перекапывал сад перед домом, чтобы «весной его можно было засадить». Потом зарядил дождь, и сад превратился в грязевое месиво, грязь растащилась по всему дому и оказалась даже на простынях. Зимой лиса съела всех кур, которые не успели снести ни одного яйца, а все пчелы замерзли на смерть, что было неслыханно, как утверждал их отец, собиравшийся обо всем написать в своей книге («романе»). «Ну и ладно», - смирилась их мать.