Воздух, нагретый дорожным покрытием, казалось, не мог вырваться из плена плотной живой изгороди, возвышавшейся над головой, как зубчатые стены замка. - Душно, - сказала мать. Они тоже почувствовали себя попавшими в плен. – Как в лабиринте в Хэмптон-Корте, помните? – Да, сказала Джессика. - Нет, сказала Джоанна. - Вы были тогда совсем крошками, как Джозеф, - пояснила мать. Джессике было восемь, Джоанне - шесть. Дорожка (они всегда называли ее «тропа») петляла из стороны в сторону, да так круто, что увидать что-либо за поворотом было невозможно. Собаку приходилось вести на коротком поводке и держаться вплотную к изгороди, из опасения, что «машина выскочит незнамо откуда». Старшей была Джессика, поэтому ответственность за собачий поводок лежала на ней. Часами она тренировала собаку, обучая ее командам: - Рядом! – и, - Сидеть! – и, – Ко мне! Мать сказала как-то, что хотела бы, чтобы Джессика была такой же послушной, как собака. Джессика у них была тем, кто всегда за все отвечал. А Джоанне мать говорила: - Ты должна устроить свою жизнь по своему разумению. Ты должна уметь постоять за себя, жить своим умом, - но Джоанна жить своим умом не хотела. Автобус высадил их на большой дороге и покатил куда-то дальше. Вытащить всю компанию из автобуса было настоящей морокой. Одной рукой мать держала Джозефа под мышкой, как куль, а другой рукой сражалась с его новомодной складной коляской, пытаясь ее разложить. Джессика и Джоанна на пару выволакивали из автобуса сумки с покупками, а уж собака заботилась о себе сама. – И ведь никто никогда не поможет, - посетовала мать, - вы заметили? - Они заметили. - Вот она, сволочная деревенская идиллия вашего папаши, - сказала мать, когда автобус умчался прочь в сизых клубах выхлопных газов и горячего воздуха. И добавила по привычке, - Вам плохие слова говорить нельзя, ругаться позволено только мне. Машины у них больше не было, их отец («скотина») укатил на ней прочь. Отец писал книги, «романы». Однажды он взял одну из книг с полки и показал ее Джоанне, показал и свою фотографию на задней стороне обложки. И подтвердил: - Это я, - но читать книгу ей не разрешили, хотя читала она уже вполне бегло. ( - Не сейчас, когда-нибудь потом. Боюсь, мое писание подходит только взрослым, - рассмеялся отец, - там слишком много всякой ерунды, ну и…) Отца девочек звали Говард Мейсон, а мать – Габриэль. Порой люди вели себя с отцом взволнованно и, улыбаясь, спрашивали: - Это вы - Говард Мейсон? (Однако, бывало, что они цедили без улыбки, совсем другим тоном, - Это Говард Мейсон, - хотя Джоанна не понимала, почему…) Мать говорила, что отец заставил их бросить обжитой дом и уехать «к черту на рога». – Или в Девон, - сказал отец, - что практически одно и то же. И добавил, что нуждается в пространстве «для занятий писательским трудом», и всем им было бы полезно пожить «в гармонии с природой». – Без телевизора! – заявил он таким тоном, будто это должно было бы всех их привести в восторг. Джоанна продолжала тосковать по школе и друзьям, и по Чудо-Женщине, и по их дому, стоявшему на улице, прогуливаясь по которой можно было дойти до магазина и купить комиксы Бино, лакричные палочки и выбрать яблок из трех сортов, вместо того, чтобы тащиться по тропе, по дороге, ехать на двух автобусах, для того, чтобы потом проделывать все то же самое в обратном порядке. Первое, что сделал отец, когда они переехали в Девон, это купил шесть рыжих кур и улей с пчелами. Всю осень он провел, перекапывая садик перед домом, чтобы «подготовить почву к весне». Когда начались дожди, садик превратился в кучу грязи, и, в конце концов, грязь разнеслась по всему дому, они находили ее даже на постельном белье. А когда пришла зима, лиса съела всех кур, не снесших к тому времени ни единого яйца. Пчелы замерзли насмерть, что было, по словам отца, совершенно неслыханно, и он собрался описать все эти события в книге («в романе»), над которым он в то время работал. Как заметила мать, - Этого нам только и не хватало для полного счастья…