Зной, поднимавшийся от щебенки, казался заточенным между толстых изгородей, которые возвышались над головами наподобие башенных стен. - Душно, - сказала мать. Они и сами чувствовали себя заточенными здесь. – Как в лабиринте на Хэмптон-Корт, помните? - Да, - ответила Джессика. - Нет, - призналась Джоанна. - Ты тогда была совсем малышкой, - обратилась мать к Джоанне. – Такой, как сейчас Джозеф. Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Улочка (которую они всегда называли переулком) извивалась змейкой, и никогда не было видно, что там впереди. Им приходилось держать собаку на поводке и поближе прижиматься к изгородям: вдруг «выскочит» машина. Джессика была самой старшей, поэтому поводок с собакой всегда доставался ей. Она проводила много времени, дрессируя пса: «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!». «Была бы ты такой послушной, как эта собака», - поговаривала мать. Джессике приходилось за все быть в ответе. Мать внушала Джоанне: - Ты знаешь, нет ничего плохого в том, чтобы иметь свое мнение. Нужно держаться своего мнения, думать самостоятельно. Но Джоанне самостоятельно как-то не думалось. Автобус выплюнул их посреди большой дороги, а затем помчался куда-то еще. Из автобуса они выбирались в суете. Мать держала Джозефа под рукой, как сверток, одной рукой пытаясь открыть новомодную коляску. Джессика и Джоанна по очереди вытаскивали из автобуса сумки с покупками. Собака была оставлена на собственное попечение. - Хоть бы кто помог, вы заметили? Они заметили. - Этот чертов райский уголок вашего папаши! – воскликнула мать, когда автобус растаял в голубой дымке от выхлопных газов и летнего зноя. – И не ругаться, - прибавила она автоматически. – Здесь только я могу ругаться. У них больше не было машины. На ней уехал отец («подонок»). Он писал книги – «романы». Как-то он снял с полки одну и показал Джоанне свою фотографию сзади на обложке: «Это я». Но ей не разрешили прочесть книгу, хотя она умела читать уже довольно хорошо. («Не сейчас, когда-нибудь потом. Я пишу для взрослых, - усмехнулся отец. – Там в ней такая чепуха…»). Их отца звали Говардом Мэйсоном, а мать – Габриель. Иногда при виде отца люди приходили в восторг и, улыбаясь ему, спрашивали: «Вы Говард Мэйсон?» (А иногда бормотали без улыбки: «Тот самый Говард Мэйсон», что было совершенно иначе, но в чем собственно состояло различие, Джоанна понять не могла.) Мать говорила, что отец выдернул их с корнями и забросил в эту «глухомань». «Или Девон, как его обычно называют», - пояснял отец. Он утверждал, что ему «нужно пространство, чтоб писать» и для всех них было бы очень неплохо «прикоснуться к природе». - И никакого телевизора! - сказал он так, будто именно это составляло для них главное удовольствие. Джоанна все еще скучала за школой, и друзьями, и Чудо-женщиной, и домом на улице, по которой можно бегать в магазин за комиксами «Бино» и лакричной конфеткой, и выбирать между тремя различными видами яблок, а не шагать по узкому переулку, а потом по большой дороге и добираться двумя автобусами и снова проделывать то же самое, но только наоборот. Первое, что сделал отец, переехав в Девон, - это купил шесть рыжих кур и полный улей пчел. Он провел всю осень, перекапывая сад впереди дома, «подготавливая его к весне». Когда пошли дожди, сад превратился в грязное месиво, следы которого тянулись по всему дому, их даже можно было обнаружить на постели. А потом пришла зима, и лиса съела кур, которые так и не успели снести ни одного яйца, а пчелы замерзли до смерти, что, по словам отца, было неслыханно, и о чем он собирался написать в своей книге («романе»), над которой тогда работал. «Ну, тогда так уж и быть», - отреагировала мать.