Жар от гудрона, казалось, не поднимался выше густых живых изгородей по обеим сторонам дороги, нависавших над ними, словно крепостные стены. – Прямо давит, – сказала мать. Они тоже это чувствовали. – Как лабиринт в Хэмптон-Корте, – продолжала мать. – Помните? – Да, – сказала Джессика. – Нет, – сказала Джоанна. – Ты тогда была совсем малюткой, – сказала мать Джоанне. – Как Джозеф. Сейчас Джессике было восемь, а Джоанне – шесть. Узкая гудронированная дорога, которую они за живые изгороди прозвали "аллеей", все сворачивала то вправо, то влево, так что было не видно, что там впереди. Поэтому собаку они не спускали с поводка и сами держались поближе к изгородям – "вдруг выскочит машина", как опасалась мать. Держать поводок всегда доставалось Джессике, как старшей. Она охотно возилась с собакой и приучала ее к командам: "Рядом!", "Сидеть!", "Ко мне!". Мать только сетовала, что сама Джессика не такая послушная – если что захочет, так упрется и будет стоять на своем. А Джоанне твердила: "Надо ведь и свою голову на плечах иметь. Ничего страшного, не сломаешься, если иногда будешь своим умом думать", – но Джоанна не хотела думать своим умом. Автобус высадил их у поворота и поехал дальше. "Целая морока – что войти, что сойти", – поворчала мать на лестнице автобуса, зажимая Джозефа под мышкой, будто сверток, а свободной рукой пытаясь разложить новомодную коляску. Джессика и Джоанна вместе вытащили сумки с покупками, а собака выпрыгнула сама. – И ведь никто не поможет, – вздохнула мать. – Нет, вы видели? Они, конечно, видели. – Гребаная сельская идиллия вашего папаши, – сказала она вслед автобусу, удалявшемуся по раскаленной дороге в голубых клубах выхлопных газов, и машинально прибавила: – А вы не смейте так выражаться! Это мне можно, а вам – нельзя! Машины у них теперь не было – на ней уехал отец, "паршивец этакий". Отец писал книжки, которые назывались "романы". Как-то раз он достал при Джоанне книжку, показал на фотографию на задней стороне обложки и сказал: "Смотри, это я". Джоанна уже хорошо умела читать, но "роман" он ей не дал, а поставил обратно на верхнюю полку. ("Тебе еще рано. Извини уж, я пишу книжки для взрослых, – рассмеялся он. – Ты... ты такое не поймешь"). Отца звали Говард Мэйсон, а мать – Габриэль. Когда отец называл свое имя незнакомым людям, некоторые тут же начинали улыбаться и спрашивали: "Вы и есть тот самый Говард Мэйсон?" (или "Вы и есть этот Говард Мэйсон?" – так говорили те, кто не начинал улыбаться; Джоанна чувствовала, что разница есть, но не очень понимала, какая). Мать говорила, что отец сорвал их с места и затащил "к черту на рога". "Более известные как Девон", – обыкновенно отвечал он. Отец заявил, что ему нужна "атмосфера для творчества" и что всей семье не помешает "стать ближе к природе". "И никакого телевизора!" – строго подчеркнул он, как будто лишал жену и детей самой большой радости в жизни. Джоанна до сих пор скучала по школе и подружкам, по телесериалу про Чудо-Женщину и по дому, от которого рукой подать было до магазина, где продавались комиксы "Бино", лакричные конфеты и яблоки аж трех сортов. Теперь, чтобы купить яблок, приходилось идти вдоль "аллеи", потом вдоль шоссе, потом ехать на двух автобусах, а потом еще так же возвращаться. Первым делом после переезда в Девон отец купил шесть рыжих куриц и улей с пчелами. Всю осень он перекапывал "к весне" огород перед домом. В дождливую погоду огород превращался в сплошную слякоть, и отец с матерью и девочки на обуви растаскивали грязь по всему дому – она попадала даже на простыни. Зимой кур передушила лисица (они так и не снесли ни одного яйца), а все пчелы умерли от холода. "Неслыханное дело!" – сказал отец и объявил, что непременно напишет об этом в новом "романе". "А, ну тогда все в порядке", – сказала мать.