Kate Atkinson, "When Will There Be Good News" Раскаленный воздух неподвижно лежал над бетонной дорогой, будто прижатый к земле двумя толстыми стенами живой изгороди, скалой нависавшей над ними. – Ну и мрак, – пробормотала мама. Они тоже чувствовали себя, словно в ловушке. – Прямо, как лабиринт в Хэмптон-коурт. Помните? – Да, – ответила Джессика. – А я – нет, – сказала Джоанна. Ты тогда была младенцем – сказала мама. – Как Джозеф. Сейчас Джессике уже было восемь, Джоанне шесть лет. Узкая дорога (которую они называли не иначе, как «дорожка») извивалась то в одну сторону, то в другую, так что никогда не знаешь, что будет за поворотом. Приходилось все время держать собаку на поводке и прижиматься к изгороди на случай, если вдруг «откуда ни возьмись» появится машина. Джессика была самой старшей, поэтому привилегия держать поводок принадлежала именно ей. Она тратила много времени на дрессировку, приучая собаку выполнять команды «Рядом!», «Сидеть!» или «Ко мне!». Мама говорила, что было бы очень неплохо, если бы Джессика слушалась так же, как их собака. Джессику всегда оставляли за старшую. Мама часто говорила Джоанне, что нужно защищать свои интересы, иметь свою голову на плечах и собственное мнение, но ей никак не хотелось все это делать. Автобус высадил их на широкой улице и умчал дальше. Их мама называла процесс высадки «страшной морокой». Держа Джозефа под мышкой, другой рукой она яростно дергала его новенькую коляску, пытаясь вытащить ее из дверей автобуса. Джессика и Джоанна в это время выгружали пакеты с покупками. Собака с выходом из автобуса справлялась сама. «Никто даже не предложил помощь, – сказала мама. – Вы заметили?» Они заметили. «Будь она проклята, эта страна, и ваш отец тоже. Все из-за него» – пробормотала мама, глядя вслед автобусу, который постепенно растворялся в знойной голубой дымке выхлопных газов. «Не смейте ругаться, – тут же по привычке добавила она. – Ругаться можно только мне». Машины у них больше не было. Их отец, или «скотина», ушел, а точнее, уехал на ней. Он был писателем, писал «книжонки». Однажды он снял одну из них с полки и с гордостью показал Джоанне свою фотографию на задней стороне обложки. Но почитать эту книгу ей так и не дали, хотя она уже неплохо могла читать: «Не сегодня, чуть позже. Боюсь, мои книги для взрослых. Там всякие глупости, гм…» Ее отца звали Говард Мейсон, а маму – Габриэль. Иногда незнакомые люди при виде их отца начинали взволнованно улыбаться и спрашивали: «Вы тот самый Говард Мейсон?» Иногда они не улыбались, и «тот самый» звучало совсем по-другому, хотя Джоанна не могла точно сказать, в чем была разница. Мама говорила, что это из-за отца они уехали из родного города и поселились «в этой дыре». «Эта дыра называется Девон», – говорил отец. Еще он говорил, что ему нужно «творческое пространство», и им всем будет полезно «быть ближе к природе». «Никакого телевизора!», – восклицал он с таким сияющим видом, словно это была отличная новость. Джоанна очень скучала по школе, своим друзьям и любимым мультикам про Чудо-Женщину; по их родной улице, в конце которой был магазин, где продавались комиксы, лакричные палочки и яблоки трех разных сортов. Теперь же им приходилось каждый день долго идти до главной дороги, а потом ехать в двух автобусах с пересадкой, а вечером проделывать все, то же самое, только в обратном порядке. Первыми приобретениями их отца на новом месте стали шесть рыжих куриц и улей, полный пчел. Всю осень он провел, перекапывая сад перед домом, чтобы «подготовить его к весне». Когда шел дождь, сад превращался в грязное месиво, часть которого неизменно оказывалась в доме – они даже находили грязь в своих постелях. Когда пришла зима, всех куриц, не успевших и по яйцу снести, утащила лисица, а пчелы насмерть замерли в своем улье. По словам отца, это было неслыханно, и он собирался написать об этом в своей книге (или «книжонке»), над которой как раз работал. «Ну, раз так, то все в полном порядке», – сказала тогда мама на это.