Kate Atkinson, "When Will There Be Good News" Казалось, жар, поднимающийся от дороги, застывал между плотными зарослями живой изгороди, возвышающимися над головами, словно стены замка. - Ну и духота, - констатировала мать. Жара угнетала всех. - Словно в Хэмптон-Кортском лабиринте - добавила она, - Помните? - Да, - отозвалась Джессика. - Нет, - сказала Джоанна. - Ты была тогда совсем малышкой, - сказала мать, - совсем как сейчас Джозеф. Джессике было восемь, Джоанне шесть лет. Узкая дорога, которую они обычно называли «тропкой», так извивалась то в одну, то в другую сторону, что невозможно было увидеть, что там впереди. На случай появления машины «из ниоткуда» - они вели собаку на поводке и старались держаться как можно ближе к зеленой ограде. Вести собаку доверяли всегда Джессике - как самой старшей. Она долго и старательно дрессировала собаку: «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!». А мама сожалела, что сама Джессика не была такой же послушной, как их питомец. Старшая дочь всегда была независимой и самостоятельной. Мать говорила Джоанне, что «вообще-то, это не плохо иметь свою голову на плечах. Ты должна уметь добиваться своего, быть самостоятельной в своих суждениях», но Джоанне этого совершенно не хотелось. Автобус высадил их на шоссе и уехал дальше. Выход семейства из автобуса был сущей морокой. В одной руке мама зажимала Джозефа словно это был пакет с едой, в то время как другой рукой отчаянно пыталась раскрыть новомодную коляску. Джессика и Джоанна совместными усилиями выносили из автобуса покупки. Пес был предоставлен сам себе. - И ведь никто не поможет, - проворчала мама. - Нет, вы видели это? - Они видели. - Чертова деревенская идиллия вашего папочки! - выругалась мать, как только автобус скрылся в мутной пелене из выхлопных газов и раскаленного воздуха, - Нельзя так ругаться, - добавила она на автомате, - только я могу так выражаться. Машины у них больше не было. На ней уехал отец, со слов мамы - «подонок». Вообще, их отец писал книги - «романы». Как-то он снял одну из своих книг с полки и протянул её Джоанне, и со словами «это - я» показал на свою фотографию на задней стороне обложки. Но читать ей эту книгу не разрешил, несмотря на то, что она уже прилично умела читать. «Не сейчас, как-нибудь потом, боюсь, это все исключительно для взрослых, - улыбаясь, сказал отец, - тут полно всякого такого, ну…» Отца звали Говард Мейсон, а мать – Габриэль. Иногда люди с интересом и улыбкой спрашивали: «Так Вы и есть тот самый Говард Мейсон?» (А иногда без улыбки «тот самый Говард Мейсон», что звучало как-то иначе, хотя Джоанна и не понимала как). Мама говорила, что отец сдернул их с насиженного места и перевез сюда, в «не известно какую глухомань». «А еще это место известно под названием Девон»,- добавлял отец. Он говорил, что ему необходимо «пространство для творчества» и то, что «единение с природой» пойдет на пользу им всем. «Никакого телевидения!» - говорил он так, как будь то это было именно то, о чем они могли только мечтать. Джоанна по-прежнему скучала по своей школе и друзьям, по комиксам о Чудо-Женщине и дому на улице, ведущей к магазинчику, в котором можно купить и комиксы, и лакричную конфету, и выбрать какой-нибудь из трех сортов яблок. А вместо того, чтобы идти пешком по аллее или вдоль дороги – можно прокатиться на двух автобусах, а затем сделать все то же самое, только наоборот. Как только они переехали в Девон, первое, что сделал отец - купил десяток красных куриц и улей с пчелами. Руководствуясь идеей, чтобы все было «подготовлено к весне» он всю осень провел за перекапыванием земли перед домом. С дождями все это превратилось в сплошную грязь, которая тащилась в дом – они находили ее даже на своих простынях. Когда пришла зима - лиса съела куриц, которые даже еще не успели снести ни одного яйца, а пчелы замерзли, что, по словам отца, было немыслимо, и что он собирается рассказать обо всем этом в своем «романе», который пишет. «Ну что же…», - только и сказала мама.