Жар, идущий от гудронированного покрытия, словно попадал в ловушку между густой живой изгородью по обеим сторонам дороги. Изгородь возвышалась прямо над ними и напоминала зубчатую стену. – Действует угнетающе, – сказала мама, и девочки тоже почувствовали себя как в ловушке. – Похоже на лабиринт в Хэмптон-Корте… Помните? – Да, – согласилась Джессика. – А я – нет, – следом возразила Джоанна. – Ты была совсем маленькой, – обратилась к ней мама, – как сейчас Джозеф. Джессике исполнилось восемь, а Джоанне шесть. Эта прилегающая к шоссе дорога (они всегда называли ее «тропинка») извивалась то так, то эдак, не давая возможности увидеть, что впереди. Собаку нужно было вести на поводке, а самим держаться поближе к изгороди на случай, если вдруг «откуда ни возьмись» появится машина. Джессика была старше, именно поэтому поводок всегда доверялся ей. Она тратила уйму времени на воспитание собаки: на разные там «рядом», «сидеть» и «ко мне». Мама говорила, хорошо бы Джессика и сама была такой же послушной, как и их собака. Именно Джессике всегда отводилась роль старшего. А Джоанне мама объясняла: «Понимаешь, очень важно иметь собственное мнение. Нужно уметь постоять за себя, научиться думать своей головой». Но Джоанне думать своей головой не хотелось. Они приехали на автобусе, который потом продолжил свой маршрут по шоссе. Высадиться всем вместе из автобуса было для них «сущей морокой». Мама держала Джозефа подмышкой, как сверток, а другой рукой пыталась справиться с его новомодной коляской. Джессика и Джоанна вместе вытаскивали пакеты с покупками. Пес выбирался самостоятельно. «И ведь сроду никто не поможет, – проворчала мама. – Вы это заметили?» Девочки заметили. «Чертова сельская идиллия вашего отца», – снова проворчала мама, когда автобус уехал, оставив после себя горячее сизое облако дыма. «Не смейте повторять, – машинально добавила она. – Только мне позволено ругаться». Машины у них больше не было. Отец («тот еще мерзавец») забрал машину и уехал от них. Отец писал книги – «романы». Как-то раз он взял с полки одну из книг, показал ее Джоанне, ткнул пальцем в фотографию сзади на обложке и сказал: «Видишь, это я». Но почитать книгу ей не разрешили, не смотря на то, что читать она уже умела неплохо. («Не сейчас… Как-нибудь потом... Думаю, мои книги предназначены для взрослых, – он засмеялся. – В общем, что-то такое в них есть …»). Отца звали Говард Мэйсон, а маму – Габриэлла. Иногда в присутствии отца люди оживлялись и с улыбкой спрашивали: «Вы тот самый Говард Мэйсон?». (А иногда с неодобрительным видом: «Вы и есть тот самый Говард Мэйсон?», – что звучало несколько по-другому, но в чем именно заключается разница, Джоанна не понимала). Мама говорила, что отец сорвал их с насиженного места и засадил здесь в этом «Богом забытом захолустье». «Это захолустье обычно называют Девоном», – уточнял отец. Он заявил, что ему необходимо «пространство, чтобы писать» и будет хорошо для них всех «соприкоснуться с природой». «Никакого телевизора!» – предупредил он, как будто они и без того часто его смотрели. Джоанна до сих пор скучала по своей школе и друзьям, по Чудо-Женщине, героине комиксов, их дому на улице, по которой можно было дойти до магазина и купить там журнал комиксов «Биноу», лакричные леденцы и выбрать любое из трех сортов яблоко. А не идти за всем этим сначала по «тропинке», затем по шоссе, ехать на двух автобусах и потом снова проделывать тот же путь в обратном направлении. Первое, что сделал отец, когда они переехали в Девон, это купил шесть красных куриц и целый улей пчел. Всю осень напролет он копал сад перед домом – так «сад будет готов к весне». После дождя земля в саду превращалась в грязь, которая разносилась по всему дому, попадая даже в постели. Зимой лиса съела всех кур – они еще и яйца не успели снести, а пчелы погибли от мороза – все это, по словам отца, было неслыханно. Он сказал, что отразит эти события в своей книге («романе»). «Ну что ж…», – не стала возражать мама.