Каte Atkinson, "When Will There Be Good News" Жар, поднимавшийся от асфальта, казалось, был пойман в ловушку густыми живыми изгородями, возвышавшимися над их головами, словно башни. - Как угнетающе, - сказала мама. Они тоже чувствовали себя, как в ловушке. - Похоже на лабиринт в Хэмптон Корте, - добавила она. - Помните? - Да, - ответила Джессика. - Нет, - сказала Джоанна. - Ты была еще совсем малышкой, - успокоила Джоанну мама. - Как Джозеф сейчас. Джессике было восемь, Джоанне — шесть. Небольшая дорога (они называли ее «тропинкой») петляла то в одну сторону, то в другую так, что невозможно было видеть, что происходит впереди. Им приходилось вести собаку на поводке и идти как можно ближе к изгороди в случае, если из-за угла выскочит машина. На правах старшей Джессика держала поводок. Много времени она потратила на то, чтобы выдрессировать животное — Рядом! Сидеть! Ко мне! Мама сетовала на то, что Джессика не так послушна, как собака. На Джессику всегда падала вся ответственность. Джоанне мама говорила: «Хорошо, когда у тебя есть мозги. Ты должна держаться самой себя, думать своей головой». Но Джоанна не хотела думать своей головой. Автобус довез их до главной дороги и направился куда-то ещё. Высадка из автобуса была для них сущей мукой. Словно почтовый сверток, в одной руке мама держала Джозефа, другой пыталась разложить новомодную детскую коляску. Джессика и Джоанна вытаскивали пакеты с покупками. Собака была предоставлена самой себе. - Никто никогда не поможет, - жаловалась мама. - Вы это заметили? Они кивнули. - Это всё ваш отец и его чёртова сельская идиллия, - добавила она, когда автобус скрылся в голубой дымке, образовавшейся от выхлопных газов и жары. «Не ругайтесь, - автоматически добавила она. - Я единственная, кому можно ругаться». У них больше не было машины. Отец («подонок») укатил куда-то на ней. Он писал книги, «романы». Однажды он взял с полки одну из них, показал Джоанне свою фотографию на задней обложке и сказал: «Это я». Но Джоанне не разрешили её взять, хотя она уже умела хорошо читать. («Не сейчас, когда-нибудь позже. Боюсь, я пишу только для взрослых, - засмеялся отец. - В моих книгах есть вещи, ну...»). Отца звали Говард Мейсон, имя матери было Габриэль. Иногда люди взволнованно смотрели на отца и, улыбаясь, спрашивали: «Вы тот самый Говард Мейсон?» (А иногда, не улыбаясь, говорили: «Этот Говард Мейсон»; тут явно была разница, хотя Джоанна не знала, какая именно). Мама говорила, что отец вырвал их с корнями из города и посадил в глухомани. «Или в Девоне, как её обычно называют», - уточнял отец. Он утверждал, что ему нужно пространство, чтобы писать, а возможность «соприкоснуться с природой» пойдет им всем только на пользу. «Никакого телевидения!» - торжественно восклицал он, как будто отсутствие телевизора доставит им большое наслаждение. Джоанна все ещё скучала по школе и друзьям, и по Чудо-женщине*, и по дому, стоявшему на улице, по которой можно было прогуляться до магазина, где продавались «Пирушка» и лакричные конфеты и где можно было выбирать из трех видов яблок вместо того, чтобы идти по тропинке и по дороге, ехать на двух автобусах и, возвращаясь, проделывать весь этот путь в обратном порядке. Первое, что сделал отец, когда они переехали в Девон, это купил шесть рыжих куриц и улей, полный пчел. Всю осень он раскапывал сад, чтобы «подготовить к весне». Когда шел дождь, сад превращался в месиво из глины, и грязь оставляла следы по всему дому, даже на простынях. Когда пришла зима, лиса съела всех кур, которые так и не отложили яиц; пчелы замерзли и умерли, что было, по мнению отца, неслыханным делом. Он говорил, что собирается написать обо всем этом в своей новой книге («романе»), над которой он работал. «Ну, тогда все в порядке», - язвила мама.