Горячий воздух поднимался от асфальта и, казалось, застревал между просветами живой изгороди, возвышавшейся над ними, словно крепостная стена с бойницами. «Угнетающее зрелище», - сказала мать. Им казалось, будто они тоже здесь застряли. «Как в лабиринте Хэмптон Корта. Помните?» «Да», - сказала Джессика. «Нет», - сказала Джоанна. «Ты была совсем маленькой, - сказала мать Джоанне. – Как Джозеф сейчас». Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Узкая дорога (они всегда называли её «тропинкой») вилась, сворачивая то в одну, то в другую сторону, так что впереди ничего не было видно. Им приходилось вести собаку на поводке и держаться ближе к изгороди на случай, если вдруг «откуда ни возьмись» выскочит машина. Джессике, как самой старшей, поручали держать собачий поводок. Она любила дрессировать пса: «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!» «Вот бы Джессика была такой послушной, как наша собака», - говорила мать. Джессика командовала всегда и всеми. Мать поучала Джоанну: «Нужно иметь свою голову на плечах. Нужно уметь постоять за себя и думать за себя». Но Джоанна не хотела думать за себя. Автобус высадил их на большой дороге и поехал куда-то дальше. Выходить из автобуса было целой «морокой». Мать брала Джозефа, как свёрток, под мышку, а другой рукой пыталась открыть его новенькую коляску. Джессика и Джоанна стаскивали по ступенькам покупки. Собака выбегала сама. «И ведь никто не поможет, - говорила мать. – Вы заметили?» Они замечали. «Чёртова деревенская идиллия вашего папаши, - сказала мать, когда автобус отправился, оставляя за собой голубую дымку из выхлопных газов и горячего воздуха. – Не смейте ругаться, - автоматически добавила она. – Ругаться можно только мне». У них больше не было машины. Отец («сволочь») её забрал. Отец писал книги («романы»). Как-то он достал с полки одну из книг и показал её Джоанне, ткнув пальцем на свою фотографию на задней обложке: «Это я». Но читать не разрешил, хотя читала она уже хорошо («Ещё не время. Как- нибудь потом. Я пишу больше для взрослых, - засмеялся он. – Здесь есть некоторые вещи, как бы так сказать...») Отца звали Говард Мейсон, мать – Габриэль. Иногда люди, видя отца, оживлялись, улыбались и спрашивали: «Вы Говард Мейсон?» (или говорили по-другому, не улыбаясь: «Тот самый Говард Мейсон». Причина такого разного поведения оставалась для Джоанны загадкой). Мать говорила, что отец выкорчевал их со старого места и посадил «у чёрта на куличках». «Или в Девоншире, как это все называют», - говорил отец. Ему нужен был «простор, чтобы писать», а для всех остальных было бы не плохо «прикоснуться к природе». «Никакого телевизора!», - заявил он, как будто кто-то хотел его смотреть. Джоанна всё ещё скучала по школе, друзьям, Чудо-женщине и дому на одной улице с магазином, где можно было купить комиксы и лакричные палочки и выбрать любой из трёх сортов яблок, а не идти для этого по тропинке, потом по дороге, потом ехать двумя автобусами и также добираться обратно. Когда они переехали в Девоншир, отцу первым делом понадобилось купить шесть красных кур и улей, полный пчёл. Всю осень он копался в саду перед домом, что «подготовить его к весне». Когда шёл дождь, сад превращался в грязное месиво, и грязь была в доме повсюду, даже на постели. Пришла зима, и кур, не успевших снести ни одного яйца, съела лиса, а пчёлы погибли от холода, что, по словам отца, было неслыханным делом. Он говорил, что опишет всё это в своей очередной книге («романе»). «Ну, тогда всё в порядке», - говорила мать.