Горячий воздух поднимался вверх от гудронного шоссе и словно попадал в ловушку между стенами густых зарослей живых изгородей, которые возвышались над головами, как крепостные стены. – Как-то тут не по себе, – сказала мать. Они тоже почувствовали себя в ловушке. – Как в лабиринте Хэмптон-Корта, помните? – Да, – ответила Джессика. – Нет, – ответила Джоанна. – Ты тогда была совсем маленькой, – сказала мать Джоанне. – Такой, как сейчас Джозеф. (Джессике было восемь, Джоанне – шесть.) Узкая дорожка (они называли её «аллея») вилась, поворачивая то в одну сторону, то в другую, и что впереди, увидеть было невозможно. Собаку пришлось взять на поводок и идти у самой изгороди – вдруг, чем чёрт не шутит, из-за поворота выскочит машина. Поскольку Джессика была старшей, вести собаку на поводке поручалось всегда ей. Она потратила много времени, обучая собаку выполнять команды «Место!», «Сидеть!», «Рядом!» Мать говорила, что собака слушается гораздо лучше, чем сама Джессика. А Джессика привыкла отдавать команды. «Надо думать своей головой, – говорила мать Джоанне. – Ты должна уметь постоять за себя и сама решать, что тебе делать.» Но Джоанна не хотела думать своей головой. Автобус высадил их на шоссе и поехал себе дальше. Как они все выбирались из автобуса – это была отдельная история. Мать одной рукой держала Джозефа, зажав под мышкой, как пакет с продуктами, а второй проталкивала перед собой его новомодную складную коляску. Джессика и Джоанна совместными усилиями вытащили из автобуса покупки. Собака выбралась сама. – И вы заметили – никто и не подумал помочь, как всегда! – сказала мать. Они заметили. – Родина вашего отца – просто паршивая деревенская дыра, – сказала мать, провожая взглядом автобус, исчезающий в голубом мареве бензиновых облаков и зноя. – Не вздумайте сами так говорить, – привычно добавила она. – Мне можно ругаться, вам – нет. Машины у них сейчас не было. В ней уехал отец («этот ублюдок»). Их отец писал книги, «романы». Как-то раз он снял с полки один такой роман и показал Джоанне, постучал пальцем по своей фотографии на задней стороне обложки и сказал: «Это я». Но почитать не дал, хотя она уже хорошо читала. («Нет-нет, когда-нибудь потом. Понимаешь, я пишу книги для взрослых, – он рассмеялся. – Там есть такие места…») Отца звали Ховард Мейсон. А маму звали Гэбриел. Иногда люди восторженно улыбались отцу и спрашивали: «Неужели вы – тот самый Ховард Мейсон?» (А иногда – без улыбки: «Вы что, тот самый Ховард Мейсон?») И это звучало совершенно по-разному, хотя Джоанна не вполне понимала, в чём заключается различие. Мать говорила, что отец оторвал их от родной земли и завёз чёрт знает куда. «Во всем известный Девоншир», – отвечал отец. Он заявлял, что ему нужно пространство, чтобы писать, а жизнь на природе пойдёт всем на пользу. «Здесь нет телевизора!» – говорил он таким тоном, словно все должны считать это за счастье. Джоанна до сих пор с тоской вспоминала и свою школу, и друзей, и сериал «Чудо-женщина», и дом, от которого стоит лишь немного пройти по улице, как попадёшь в магазин, где продаются и комиксы, и лакричные конфеты от кашля, и три сорта яблок на выбор, – а здесь приходится идти по аллее, потом по дороге, потом ехать на двух автобусах, а потом проделывать весь этот путь обратно. Отец, переехав в Девоншир, первым делом купил шесть красных кур и улей с пчёлами. Всю осень он перекапывал землю в саду перед домом, «готовил сад к весне». Когда шёл дождь, земля сада превращалась в грязь, и тогда становилось грязно во всём доме, грязь попадала даже на простыни. Когда же пришла зима, всех кур поела лиса, – они даже не успели начать нести яйца, – а пчёлы в своём улье замёрзли насмерть, что, по словам отца, было просто неслыханно, и он сказал, что обязательно опишет все эти события в книге, над которой сейчас работает. «Ну, тогда всё в порядке», – сказала мать.