Зной, поднимающийся от бетонированной площадки для самолетов, казался пойманным в ловушку между густыми живыми изгородями, которые возвышались над головами подобно зубчатым вершинам гор. «Душно», - произнесла их мама. Все они тоже ощущали себя в ловушке. «Это как лабиринты в Гэмптон Корте», - вспомнила она. «Помните, как это было?» «Да», - ответила Джессика. «Нет», - сказала Джоанна. «Ты была совсем еще малышкой, - обратилась их мама к Джоанне. – Как Джозеф сейчас». Джессике было восемь, Джоанне - шесть. Небольшая дорожка (обычно они называли ее «аллеей»), извивалась сначала в одну сторону, а затем в другую так, что у вас не было никакой возможности что-либо видеть впереди себя. Приходилось держать собаку на поводке и держаться ближе к живым изгородям на тот случай, если машина появлялась «из ниоткуда». Джессика была самой старшей, поэтому ей всегда приходилось держать собачий поводок. Она посвятила много своего личного времени занятиям с собакой, командам «рядом!», «сидеть!» и «идем!». Их мама приговаривала, как бы ей хотелось, чтобы Джессика была столь же послушной, как и их собака. Джессика всегда несла ответственность за все. Мама говорила Джоанне: «Ты знаешь, это нормально – руководствоваться собственным умом. Нужно уметь за себя постоять и думать самой за себя», - но Джоанна не хотела думать сама. Автобус сбросил их на большой дороге, и отправился куда-то дальше. Это была «морока» - выходить всем вместе из автобуса. Их мама держала Джосефа подмышкой, как мешок, а другой рукой она пыталась установить его новомодную коляску. Джессика и Джоанна помогли вынести покупки из автобуса. Собака занималась своими делами. «Никто никогда не помогает, - произнесла их мать, – Вы это заметили?». Да, они заметили. «Чертова провинциальная идиллия вашего отца», - произнесла их мать, когда автобус удалялся в голубую дымку гари и зноя. «А вы не вздумайте ругаться, - добавила она машинально, - здесь только мне позволено это делать». У них больше не было машины. Их отец («сукин сын») уехал на ней. Он писал книги, «романы». Как-то раз он взял один из них с полки и показал его Джоанне; он обратил ее внимание на свою фотографию на задней обложке книги и произнес: «А это я», - но ей не позволили читать роман, хотя она уже довольно неплохо читала. («Не сейчас, как-нибудь потом. Я полагаю, что пишу все же для взрослых, - рассмеялся он. Ну, там такие вещи, знаешь ли…») Их отца звали Говард Мэйсон, а мать - Габриэль. Иногда люди оживлялись, улыбались их отцу и спрашивали: «Вы тот самый Говард Мэйсон?» (А иногда, не улыбаясь, говорили: «Тот самый Говард Мэйсон», - что звучало иначе, хотя Джоанна не вполне понимала, в чем же была разница). Их мать приговаривала, что отец вырвал их с корнем, а потом посадил «в самой глуши». «Или, по-другому, это называется в Девоне, поскольку он широко известен», - отвечал их отец. Он говорил, что ему нужно «пространство, чтобы писать», и для них всех было бы хорошо «быть в контакте с природой». «Никакого телевизора!», - восклицал он так, как будто это могло их порадовать. Джоанна продолжала скучать по своей школе, друзьям, по Удивительной Женщине, и еще по дому на той улице, по которой можно было пройтись до магазина, где покупался Бино и лакричная палочка, и где можно было выбирать из трех разных сортов яблок; вместо того чтобы теперь плестись по аллее и по дороге, потом ехать двумя автобусами, и наконец проделывать все то же самое в обратном порядке. Первое, что сделал их отец, когда они только переехали в Девон, была покупка шести рыжих кур и улья с пчелами. Он провел всю осень, копаясь в саду перед домом, чтобы «подготовить его к весне». Когда начались дожди, сад превратился в сплошную грязь; и эта грязь растаскивалась по всему дому, они находили ее даже на своем постельном белье. Когда пришла зима, лиса успела съесть всех кур еще до того, как они снесли хотя бы одно яйцо, а все пчелы замерзли насмерть. Все это не было должным образом воспринято их отцом, который собрался включить все это в книгу («роман»), над которым работал. «Ну, значит все у нас в порядке», - сказала их мать.