Над залитым гудроном шоссе стояло зыбкое марево. Казалось, оно тоже попало в западню разросшейся живой изгороди, стоявшей с обеих сторон стеной выше человеческого роста. - Как душно и тягостно, будто в западне, - сказала мама. Дети тоже почувствовали себя в ловушке. - Помните лабиринт в Хэмптон-Корт? - неожиданно спросила она. - А я помню, - ответила Джессика. - А я нет, - ответила Джоанна. - Ты была совсем крохой, - кивнула мама Джоанне, - как Джозеф сейчас. Джессике было восемь лет, а Джоанне шесть. Проселочная дорога, как они называли узкое шоссе, петляла вправо-влево и ничего нельзя было разглядеть из-за крутых поворотов и стены разросшихся кустов. В любой момент из-за поворота могла вылететь машина, поэтому им приходилось постоянно жаться к обочине и держать собаку на коротком поводке. Собаку всегда вела Джессика, поскольку она была самой старшей. Она постоянно ее дрессировала, учила разным командам: Рядом! Сидеть! Ко мне! А мама говорила, что лучше бы Джессика сама была такой же послушной. Джессика всегда оставалась за старшую. Джоанне мама говорила: «Учись думать головой. Ты должна уметь за себя постоять и иметь свою голову на плечах». Но Джоанна не хотела «иметь свою голову на плечах». Автобус высадил их посреди большого шоссе и поехал дальше. Высадка происходила как всегда с помпой: мама, держа Джозефа под мышкой как кулек, пыталась справиться с его новомодной складной коляской, Джессика и Джоанна вдвоем выгружали покупки, собака металась сама по себе. - Хоть бы кто когда помог, - в сердцах воскликнула мать. - Заметили, да? - Они заметили. Стоя в сизых клубах выхлопных газов и жара умчавшегося прочь автобуса, мать воскликнула: - А все этот ваш отец, чтоб он провалился со своей идиллией на лоне природы! И не вздумайте ругаться, добавила мама машинально, - только мне можно. Машины больше не было. На ней уехал отец («этот гад»). Отец писал книги, «романы». Однажды он снял какую-то книгу с полки и показал Джоанне свой портрет на обложке: - Это я. - Но читать эту книгу ей было нельзя, хотя в то время она уже умела бегло читать. - Увы, пока нельзя, прочтешь когда-нибудь потом. Я пишу только для взрослых. Там есть некоторые места…, - и он засмеялся. Отца звали Говард Мейсон, а маму Габриэль. Иногда люди ему радовались, улыбались и спрашивали: - Вы тот самый Говард Мейсон? (А иногда без тени улыбки говорили: - Так это вы и есть Говард Мейсон? - что было совсем другое дело, хотя Джоанна и не знала, почему именно). Мама говорила, что отец насильно сорвал их с места и завез в самую глухомань. - В просторечии - Девон, - отвечал отец. Он говорил, что ему нужно «место чтобы писать», а для них всех хорошо бы пожить «на лоне природы». - И никакого телевизора! - восклицал он, будто они его вообще смотрели. Джоанна до сих пор скучала по школе и друзьям, по дому и любимым комиксам про Чудо-женщину и про Беано. Дому, от которого до магазина было рукой подать - и там были и комиксы, и лакричные палочки и три сорта яблок. И не надо было идти пешком по проселочным дорогам, по шоссе, а потом еще и ехать с пересадкой на двух автобусах. А потом еще долгая дорога домой. Переехав в Девон, отец первым делом купил шесть рыжих курочек и улей с пчелами. Всю осень он копался в палисаднике, готовясь «к весне». Пошли дожди и земля превратилась в грязную жижу, которую они разнесли по всему дому – даже постели были в грязи. Когда наступила зима, лиса передушила всех кур, так и не успевших снести ни единого яйца, а пчелы все замерзли насмерть - неслыханное дело! - воскликнул отец и заявил, что все это он обязательно опишет в своей книге («в романе»), над которым он трудился. - А, ну тогда все в полном порядке, - заметила на это мама.