От бетонного покрытия шоссе поднимался жар, казавшийся пойманным в ловушку между густыми живыми изгородями, которые, подобно крепостным, стенам возвышались над их головами. "Это угнетает," - сказала мать, видя, что ее дети тоже чувствовали себя, как в ловушке. - "Как лабиринт во дворце Хэмптон-Корт" - добавила она - "Помните?" "Да" - ответила Джессика. "Нет" - возразила Джоанна. "Ты была еще совсем маленькой," - обратилась к Джоанне мать. - "Как Джозеф сейчас" Джессике было восемь лет. Джоанне - шесть. Узкая дорога (ее здесь всегда называли аллеей) извивалась подобно змее то в одну, то в другую сторону, так что перед собой не было видно ровным счетом ничего. Приходилось держать собаку на поводке и идти как можно ближе к изгородям, на тот случай, если вдруг "как из под земли" появился бы автомобиль. Джессика была старшей, потому именно она всегда держала в руках поводок собаки. Также, Джессика уделяла много времени и ее дрессировке. "К ноге!", "Сидеть!", "Рядом!" - командовала она. Порой, их матери хотелось, чтобы сама Джессика была столь же послушной, но девочка всегда стремилась быть главной во всем. Джоанне же мать говорила: "Знаешь, тебе нужно иметь собственное мнение. Ты должна уметь постоять за себя, жить своим умом." Но - Джоанна жить своим умом не хотела. Их высадили на широком шоссе, и автобус умчался куда-то вдаль. А всё от того, что они много "болтали". Мать держала Джозефа под мышкой, как будто сверток, а другой рукой пыталась откинуть верх у его новой коляски. Джессика и Джоанна вместе вынесли из автобуса покупки. Собака выбралась сама. "Никто никогда не помогает," - сказала мать - "Вы заметили?" Еще как заметили. "Проклятая деревенская идиллия вашего отца!" - сплюнула мать, когда автобус отъехал прочь, обдав их синими клубами горячего дыма - "А вы не ругайтесь" - машинально добавила она - "Только мне здесь можно ругаться" Машины у них больше не было. На ней уехал их ("мерзавец") отец. Он писал книги, "романы". Однажды показал один из них Джоанне, взяв его с полки, и сказал, указывая на фотографию с обратной стороны обложки: "Это я". Впрочем, девочке не дали почитать книгу, хотя в то время она уже хорошо умела читать. ("Рано еще, в другой раз. Боюсь, что мои книги для взрослых" - смеялся отец - "Там всякого хватает, да...") Отца звали Говардом Мейсоном, а имя матери было Габриэлла. Иногда люди приходили в восторг при виде их отца и улыбались ему со словами "Так это вы тот самый Говард Мейсон?" (Бывало и так, что фразу "тот Говард Мейсон" произносили без улыбки - совсем по-другому, вот только Джоанна не знала, как именно) Мать говорила, что отец вырвал их, как растения, из родной почвы, чтобы пересадить "непонятно куда", "точнее, в Девоншир, как обычно называют это место" - поправлял отец. Он говорил, что нуждался в "просторе" для того, чтобы творить, и что им всем пойдет на пользу пожить "на лоне природы". "А еще там нет никакого телевидения!" - он говорил об этом, словно о счастье всей жизни. Джоанна все еще скучала по школе, друзьям, комиксам о Чудо-Женщине, дому на улице, по которой можно было дойти до магазина, где продавались еженедельные комиксы "Бино" и леденцы с лакрицей, а еще можно было выбрать яблоки трех разных сортов, вместо того, чтобы идти сначала по аллее, потом по дороге, пересаживаться с автобуса на автобус, а затем снова повторять то же самое, но уже в обратном порядке. Первым делом, когда они переехали в Девоншир, отец купил шесть рыжих кур и целый улей пчел. Всю осень напролет он перекапывал сад перед домом, чтобы "подготовить его к весне". А когда шел дождь - сад превращался в болото, и грязь расползалась по всему дому, оказываясь даже на простынях. Пришла зима - и лиса съела кур, не успевших снести ни одного яйца, а все пчелы умерли от холода, чего, по словам отца, никогда не случалось, и он собирался описать всё это в книге - в "романе" - который он писал. "Ну и ладно," - махнула рукой мать.