От бетонного шоссе поднимался жар и зависал в ловушке двух рядов густой живой изгороди, которая высилась над головой, как зубчатые стены. — Давит! — сказала мама. Все они чувствовали себя в ловушке.— Словно зеленый лабиринт во дворце Хэмптон-корт. Помните? — Да,— подтвердила Джессика. — Нет,— сказала Джоанна. — Да ты была совсем крошка,— сказала мама Джоанне,— вот как наш Джозеф. Сейчас Джессике было восемь, Джоанне — шесть. Узкая дорога (в их семье она звалась «проулок») вилась змеей, и впереди не было совершенно ничего видно. Пса приходилось держать на поводке, а самим жаться к зелени, ведь машина могла выскочить ниоткуда. Джессика была самой старшей, поэтому именно ей доверяли поводок. Дрессировке пса она уделяла немало времени, учила командам «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!». Мама часто говорила: хорошо бы, если бы Джессика была такой же послушной, как пес. Джессика всегда всем заправляла. И мама говорила Джоанне: «Это неплохо, если у человека на все есть собственное мнение. Надо уметь постоять за себя и принимать решения». Автобус высадил их на трассе и поехал дальше. Какая морока — высаживаться из автобуса! Мама держала Джозефа под мышкой, как сверток, а другой рукой пыталась разложить его новомодную коляску. Джессика с Джоанной вдвоем стаскивали с автобуса покупки. Пес спрыгивал сам. — Никто никогда не поможет,— сказала мама.— Вы заметили? Еще бы. — Чер-ртова деревенская идиллия, по вкусу вашему отцу,— сказала мама, когда автобус растаял в голубой дымке выхлопных газов.— Не вздумайте за мной повторять,— добавила она автоматически,— только мне позволено употреблять такие слова. Они остались без машины. Это отец («ублюдок») забрал ее и уехал. Отец писал книги, «романы». Однажды он снял одну с полки, чтоб показать Джоанне, ткнул в свою фотографию на обороте и сказал: «Это я». Но читать ей не позволил, хотя читала она уже хорошо. («Еще рано. Попозже. Боюсь, я пишу для взрослых,— засмеялся он.— Тут есть всякое такое, ну...»). Отца звали Говард Мэйсон, а маму — Габриель. Бывало, при виде отца незнакомые люди вдруг возбуждались, улыбались отцу и спрашивали: «Вы — тот самый Говард Мэйсон?» (Иногда спрашивали без улыбки: «Значит, это вы — тот самый Говард Мэйсон?» Чувствовалась разница, хотя Джоанна не могла ее точно определить.) Мама говорила, что отец вырвал их из привычной среды и бросил в глуши. «Больше известной как Девон»,— отвечал отец. И повторял, что ему, чтоб писать, «нужен простор», а им всем не помешает «прикоснуться к природе». «Без телевизора!» — восклицал он так, будто это всех порадует. Джоанна и сейчас скучала по своей школе, и по друзьям, и по принцессе амазонок Вондер-Вумен, и по дому на улочке, которая вела к магазинчику, где можно было купить комиксы и лакричные леденцы, а еще выбрать вкусное яблоко из трех разных сортов, а не тащиться через «проулок», потом по дороге, потом еще ехать на автобусе с пересадкой, а на обратном пути повторять все сначала. Переехав в Девон, отец тут же купил пять красных курочек и пчелиный улей. Всю осень он вскапывал перед домом огород, «чтоб к весне все было готово». Когда шел дождь, огород превращался в кашу, и грязь разносилась по всему дому, иногда даже на постель попадала. Зимой лиса передушила всех кур, они еще и нестись не начали, а пчелы замерзли (неслыханное дело, по словам отца), и отец решил описать это в своей новой книге («романе»), над которой как раз работал. «Вот и отлично»,— заметила мама.