Мгновение спустя я обнаружил, что оказался лицом к лицу с главой партийной организации Большевиков в Берлине. Товарищ, как именовали себя большевики, вздрогнул от неожиданности, увидев меня, но тут же взял себя в руки. Он сидел, закинув обутые в высокие сапоги ноги на стол красного дерева, мусоля во рту кончик сигареты. Из-под овечьей шапки во все стороны торчали всклокоченные волосы, лицо покрывала не видевшая несколько дней бритвы щетина. На нем была форма, неопрятная на вид, к ремню был пристегнут большой нож. На столе возле него лежал револьвер. Я никогда прежде не встречал Большевика, но тотчас же понял, что он один из них. - Ты говоришь, уже был здесь, в Берлине, однажды? – задал он вопрос, но прежде, чем я успел открыть рот, добавил: - Когда говоришь, не нужно обращаться ко мне «Ваше превосходительство» или «Ваше высокоблагородие» или еще что-то в этом же духе, просто называй меня «брат» или «товарищ». Настала эпоха свободы. Ты такой же хороший человек, как и я, ну или почти такой же. - Благодарю вас, - произнес я. - Да не будь ты таким вежливым, черт тебя возьми, - рыкнул он. - Ни один уважающий себя товарищ никогда не скажет этого «благодарю». Так, ты был в Берлине прежде? - Да, - ответил я, - я был здесь в середине войны, вел записи о Германии с места событий. - Война, война! – пробормотал он каким-то то ли скорбным, то ли хнычущим голосом. - Заметь, товарищ, я рыдаю, когда говорю об этом. И если ты станешь писать что-нибудь обо мне, непременно скажи, что я плакал, когда упомянули о войне. О нас, о немцах, сложилось столь неверное суждение. Я рыдаю, когда думаю о разорении Франции и Бельгии. Он вытащил из кармана засаленный платок красного цвета и принялся всхлипывать. - Подумать только о потере всех тех английских торговых судов! - О, вам не стоит беспокоиться об этом, - сказал я, - все потери возместят. - Надеюсь, очень надеюсь, что это так, - ответил командир Большевиков. В этот момент кто-то громко забарабанил в дверь. Большевик торопливо вытер слезы и убрал платок. - Как я выгляжу? – спросил он с волнением. – Надеюсь, не как плаксивая баба, распустившая сопли? - Нет, что вы, - сказал я, - выглядите вполне жестко. - Это хорошо, - произнес он в ответ, - хорошо. Но я выгляжу достаточно жестким? Он поспешно провел пальцами по волосам. - Быстрее, - сказал он, - подай мне вон тот брикет жевательного табака. Так, а вот теперь: войдите! Дверь распахнулась настежь, и в комнату с важным видом прошествовал человек в форме очень похожей на ту, что была на командире. В руках вошедший держал кипу бумаг и, казалось, относился к разряду военных секретарей. - А! Товарищ! – произнес он с налетом некой фамильярности в голосе. – Вот смертные приговоры! - Смертные приговоры! – воскликнул Большевик. – На предводителей последней Революции? Превосходно! Да их тут добрая куча! Постойте-ка буквально момент, пока я подпишу их. Он начал быстро подписывать один приговор за другим. - Товарищ, вы же не жуете табак! – сердитым тоном произнес секретарь. - Нет, я жую, жую, - ответил ему командир, - или, по крайней мере, только что собирался это сделать. С явным, как мне показалось, отвращением он откусил большущий кусок от своего спересованного в брикет табака и принялся яростно жевать.