Через минуту я оказался лицом к лицу с предводителем большевиков. Увидев меня, он было собрался встать, но вовремя спохватился. Большевик сидел, водрузив свои огромные сапоги на стол из красного дерева, в уголке его рта торчала сигара. Из-под овечьей шапки выбивалась косматая шевелюра, а щеки и подбородок были покрыты приличной щетиной. Костюм его был неопрятен, на ремне болтался большой нож. Рядом на столе лежал револьвер. Я никогда прежде не видел большевиков, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять: этот человек - один из них. - Вы говорите, что уже бывали в Берлине? - спросил он и, прежде чем я успел ответить, добавил: - когда будете говорить, не называйте меня ни «Ваше Превосходительство», ни «Ваша светлость» и никем иным в этом роде. Обращайтесь ко мне просто «товарищ». Сейчас эпоха свободы, Вы и я равны. Ну, или почти равны. - Благодарю Вас, - ответил я. - К черту вежливость, - прорычал он. - Ни один настоящий товарищ не говорит «благодарю Вас». Итак, вы бывали раньше в Берлине? - Да, - подтвердил я, - Я был здесь в середине войны и писал про жизнь в Германии. - Война, война... - произнёс он с оттенком не то скорби, не то сожаления. – Потрудитесь заметить, товарищ, я не могу спокойно говорить о войне. И если Вы будете обо мне писать, обязательно упомяните, что разговор о войне растрогал меня. О нас, немцах, бытует несправедливо ошибочное мнение. А я просто не в силах сдерживать слёзы при мысли о разорении Франции. Он вытащил из кармана красный носовой платок не первой свежести и разрыдался. - Подумать только, сколько английских торговых судов потеряно! - О, не стоит беспокоиться, - ответил я, - Все потери будут возмещены. - Да, я надеюсь на это, очень надеюсь, - вздохнул предводитель большевиков. В этот момент раздался громкий стук в дверь. Большевик поспешно вытер слезы и спрятал платок. - Как я выгляжу? – спросил он с беспокойством. – Надеюсь, не слишком растроганным и мягкосердечным? - Отнюдь нет, - уверил я, - скорее, суровым... - Что ж, хорошо, - ответил он. - Достаточно суровым? Быстрым движением он взъерошил волосы пятернёй. - Дайте-ка мне плитку жевательного табака, – вдруг сказал он. – Отлично. Войдите! Дверь распахнулась. С важным видом в комнату вошел человек в такой же униформе, как и мой собеседник. В руках он держал пачку бумаг, и, казалось, был кем-то вроде адъютанта. - Вот, товарищ, - сказал он немного фамильярно, - смертные приговоры! - Смертные приговоры! – оживился большевик. – Вождям последней революции? Отлично! Приличная кипа, однако! Обождите минуту, пока я подпишу их. И он начал быстро подписывать бумаги, одну за другой. - Товарищ, насколько мне известно, Вы не жуёте табак! - съязвил секретарь. - Да нет же… жую! – парировал предводитель, - по крайней мере, собирался... Тут он откусил приличный кусок от плитки табака, хотя я не мог не заметить его явного отвращения при этом, и ожесточенно начал жевать.