В следующее мгновение я предстал лицом к лицу перед главным товарищем у Большевиков. При виде меня он неожиданно вздрогнул, но тут же овладел собой. Он сидел, взвалив ноги в огромных сапогах на стол из красного дерева. В уголке рта торчала сигара. Шапка из овчины скрывала косматые волосы, а колючая щетина на подбородке давно требовала бритвы. На нем было какое-то затрапезное одеяние, огромный нож засунут за пояс, а на столе рядом с ним лежал револьвер. Я никогда не видел настоящего Большевика прежде, но сразу понял по его виду, что это должно быть он. «Так ты говоришь, уже бывал в Берлине?» задал он вопрос и тут же добавил, не дав мне ответить. «Когда ко мне обращаешься, не называй меня Высокопревосходительство или Ваша светлость или что-то в этом духе. Зови меня просто брат или товарищ. Сейчас эпоха свободы. Ты ничем не хуже меня, ну или примерно такой же как я. «Спасибо», - ответил я. «Не надо быть таким чертовски вежливым», - проворчал он сердито. «Товарищи не говорят «спасибо». Так ты бывал в Берлине раньше?» «Да», - ответил я, «Я делал заметки о Германии изнутри в разгар войны». «Война, война!» - захныкал он жалобно. «Прими к сведению, товарищ, что я плачу, когда говорю о ней. Если будешь писать что-нибудь обо мне, обязательно отметь, что я плакал при упоминании о войне. Нас немцев так несправедливо осуждают. Когда я думаю о разрушении Франции и Бельгии, я плачу.» Он вытащил грязный красный платок из своего кармана и начал рыдать. «Только подумать о потере всех этих английских торговых кораблей!» «Об этом не стоит беспокоиться», заверил его я. «За все будет заплачено». «Ой, надеюсь, надеюсь», ответил начальник Большевиков. Но в этот момент в дверь громко постучали. Большевик поспешно вытер слезы с лица и убрал свой платок. «Как я выгляжу?» - спросил он с тревогой. «Не слишком человечным, я надеюсь? Не мягким?» «О, нет, вполне суровым», - успокоил я его. «Хорошо», - ответил он. «Это хорошо. Но я ДОСТАТОЧНО суров?» Он торопливо расправил свои космы руками. «Быстро», - приказал он, - «дай мне тот кусочек жевательного табака. Ну, вот. Входите!» Дверь распахнулась. В помещение важной походкой вошел мужчина в таком же одеянии, как у главного. В руках у него была стопка бумаг. Похоже, он был кем-то вроде военного секретаря. «Ха! Товарищ!», произнес он с непосредственной фамильярностью. «Это смертные приговоры!» «Смертные приговоры!» - воскликнул Большевик. «Вождей последней революции? Отлично! И их здесь порядком. Подожди минутку, я их подпишу». Он начал быстро подписывать приговоры, один за другим. «Товарищ», - произнес секретарь уверенным тоном, - «ты не жуешь табак!» «Да нет, жую, жую", - ответил главный, «или по крайней мере собирался это сделать». Он откусил огромный кусок от своей пачки с видом, как мне показалось, явного отвращения, и начал яростно жевать.