В следующий миг я очутился лицом к лицу с главным товарищем большевиков. Увидев меня, он неожиданно вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Он сидел, задрав ноги в высоких сапогах на письменный стол из красного дерева, с сигарой в самом углу рта. Его волосы под папахой были взлохмачены, а щеки поросли клочковатой щетиной. Одет он был небрежно, а на поясе имел большой нож. Сбоку от него на столе лежал револьвер. Я никогда раньше не видел большевиков, но с первого взгляда понял, что он, должно быть, один из них. – Вы говорите, что уже как-то были здесь в Берлине? – спросил он, и, не успел я ответить, добавил: – Когда разговариваете, не называйте меня «Превосходительство» или «Светлость» или еще как-нибудь в этом роде; называйте меня просто «братишка» или «товарищ». Это эпоха свободы. Вы же ничем не хуже меня или почти что. – Благодарю вас, – сказал я. – Да не будьте вы так чертовски вежливы, – проворчал он. – Ни один настоящий товарищ никогда не скажет «благодарю». Так вы уже бывали здесь в Берлине? – Да, – ответил я, – я был здесь в разгар войны, освещая события в Германии изнутри. – Война, война! – пробормотал он так, словно причитал или плакал. – Обратите внимание, товарищ, что я рыдаю, когда говорю о ней. Если вы что-нибудь обо мне напишете, не забудьте упомянуть, что при воспоминании о войне я плакал. Мы немцы оставили о себе такое плохое представление. Как подумаю о разорении Франции и Бельгии, то просто не могу успокоиться. Он вытащил из кармана засаленный красный носовой платок и начал сморкаться. – Только подумать о потере всех этих английских торговых судов! – О, не нужно так переживать, – сказал я, – за все это будет заплачено. – Ох, я на это надеюсь, я очень на это надеюсь, – ответил главный большевик. Но тут раздался громкий стук в дверь. Большевик поспешно вытер с лица слезы и спрятал платок. – Как я выгляжу? – спросил он обеспокоено. – Не гуманным, надеюсь? Не мягким? – О, нет, – ответил я, – достаточно жестким. – Это хорошо, – сказал он. – Это хорошо. Но ДОСТАТОЧНО ли я жесткий? Он наспех расчесал волосы руками. – Быстрее, – сказал он, – подайте мне вон тот кусок жевательного табака. Вроде бы, все. Войдите! Дверь распахнулась. В комнату с важным видом вошел какой-то человек в костюме, здорово напоминающем наряд главного. В руках он держал пачку бумаг и некоторым образом был похож на военного секретаря. – Ха, товарищ! – сказал он с оттенком фамильярности. – Вот приказы о приведении в исполнение смертных приговоров! – Смертных приговоров! – сказал главный большевик. – Лидеров последней Революции? Прекрасно! Ох, и толстая же пачка! Минутку, я их подпишу. Он начал быстро подписывать приказы, один за другим. – Товарищ, – сказал секретарь ворчливым тоном, – вы же не жуете табак! – Нет, жую, жую я, – ответил предводитель, – или, по крайней мере, собираюсь начать. Он откусил огромный кусок своей плитки, как мне показалось, с явным неудовольствием, и начал яростно жевать.