Через секунду я оказался лицом к лицу с главным товарищем большевиков. Завидев меня, он вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Большевик сидел, закинув ноги в огромных сапогах на стол красного дерева. Изо рта его косо свисала сигара, небритое лицо покрывала неровная щетина, на нечёсаные волосы была напялена ушанка из овчины. Одет он был неряшливо; на ремне висел большой нож. Рядом на столе лежал револьвер. Я в жизни не видел большевиков, но сразу понял, что это один из них. – Бывал уже в Берлине, говоришь? – спросил он. И прежде чем я успел ответить, добавил: – При разговоре не называй меня «превосходительством», или «светлостью», или ещё как-нибудь так; обращайся просто «брат» или «товарищ». Это эпоха свободы. Ты ничем не хуже меня, ну, или почти ничем. – Благодарю, – сказал я. – Не будь так чертовски вежлив, – рявкнул он. – Хороший товарищ никогда не скажет «благодарю». Так ты бывал в Берлине? – Да, – ответил я, – писал о Германии с места событий, во время войны. – Война, война! – прохныкал-проныл он. – Обрати внимание, товарищ, что я рыдаю, говоря о ней. Если напишешь обо мне хоть что-нибудь, обязательно скажи, что я плакал, как только разговор зашёл о войне. Мы, немцы, так заблуждались. Я рыдаю, думая о разрушении Франции и Бельгии. Он вытащил из кармана засаленный красный носовой платок и начал всхлипывать: – Подумать только, сколько английских торговых кораблей было потеряно! – О, не беспокойтесь, – сказал я, – за всё придётся платить. – Надеюсь, очень надеюсь, – ответил главный товарищ. Но в этот момент в дверь громко постучали. Большевик торопливо утёр слёзы и убрал платок. – Как я выгляжу? – забеспокоился он. – Не человечным, я надеюсь? Не добрым? – О, нет, – сказал я, – вполне суровым. – Хорошо, – отозвался большевик, – это хорошо. Но достаточно ли я суров? Быстро, – он заторопился, взъерошивая волосы руками, – передай мне вон тот кусок жевательного табака. Ну вот. Да, можно! Дверь распахнулась. В комнату с важным видом вошёл человек, одетый почти так же, как и хозяин кабинета. В руках у него была пачка бумаг. Похоже, он был военным секретарём или кем-нибудь в этом роде. – Эгей! Товарищ! – небрежно бросил вошедший. – Вот смертные приговоры! – Смертные приговоры! – повторил большевик. – Вождей последней революции? Великолепно! И какая пачка! Одну минутку,сейчас подпишу. Он начал быстро подписывать приговоры один за другим. – Товарищ, – ворчливо заметил секретарь, – ты не жуёшь табак! – Жую, жую, – ответил вождь, – или, по крайней мере, я как раз собирался. С явным, как мне показалось, отвращением он откусил от плитки большой кусок и начал яростно жевать.