А так хорошо всё начиналось. Была суббота, дело шло к ужину, мы ждали папу с работы, и дом потихоньку наполнялся привычной вечерней вознёй. По субботам папа возвращается раньше, но в тот день у пациентки начались роды, а младенцу ведь не объяснишь, что значит приёмные часы. Мамин субботний ростбиф уже доходил, и все мы, словно бабочки к огню, слетались на кухню глотать слюнки. Не было только Джона и дяди Дугласа, они опять пропадали на старой конюшне, доделывая скафандр... Мама поставила Второй фортепианный концерт Брамса и прибавила громкость, чтобы немого заглушить привычный ералаш. Сюзи делала аппендэктомию одной из кукол и по ходу дела чистила морковку, так что ножик для морковки служил ей не только ножиком для морковки, но и отличным скальпелем. Роб, по идее, должен был помогать, как в аппендэктомии, так и в чистке моркови, но ему наскучили оба занятия, и он играл на полу со стареньким деревянным поездом, вплетая в общую симфонию оглушительные паровозные гудки, а Колетт, наш серый французский пуделёк, лаяла на него и всячески помогала веселью. Дополнял картину немецкий дог Мистер Рочестер, загнавший одну из кошек под холодильник и не оставлявший её своим вниманием. Одна я была тиха как ангел. Потому что выполняла домашнюю работу и с головой ушла в задачник. Пригревшись у камина, слушая тихий треск пламени, я наслаждалась покоем, и даже лёгкий румянец на щеке, обращённой к огню, не мог заставить меня пошевелиться. И тут зазвонил телефон. ...Положив трубку, мама замерла, и её молчание заглушило шум. И Сюзи не выдержала. - Мам, что там? Что случилось? И Мистер Рочестер почему-то зарычал, и Роб, с леденящей серьёзностью в голосе, которая появлялась у него в «очень важные минуты», одёрнул его: - Мистер Рочестер! Не мог бы ты помолчать? И тогда мама сказала: - Вики, позови дядю Дага. Мы ещё не перешли на зимнее время, и на улице было светло, хоть и холодно, холодно и ветрено: в воздухе пахло первыми морозами, я бежала к конюшне по ломкой траве, и меня бил лёгкий озноб; спроси тогда кто, я бы не смогла ответить, почему дрожу — или потому что замёрзла, или потому что чувство неотвратимости чего-то плохого пробрало меня до самого сердца. Когда я вошла в сарай, Джон был внутри скафандра. Они с дядей Дугласом трудились с самого Рождества, принимаясь за работу всякий раз, как у дяди появлялась возможность. Получалось здорово: радиопередатчик для связи в открытом космосе, баллоны со смесью из кислорода и чего-то там ещё, всяческие переключатели на шлеме (радиосвязь и подогрев, приток воздуха и водоснабжение, даже про аспирин не забыли, благо другими таблетками папа пользоваться не разрешал). Джон стриг чужую траву, колол чужие дрова, а когда ни травы, ни дров не оставалось, сидел с чужими детьми — и весь свой заработок до цента, и все до цента карманные деньги отдавал увлечению. Подозреваю, что дядя Дуглас тоже накидывал по чуть-чуть, благоразумно скрывая от папы с мамой, на какие средства приобретён очередной «уплотнитель», без которого, по словам Джона, никак не обойтись. В общем, можете мне поверить — вышел всем скафандрам скафандр: позже, на главной школьной ярмарке научных проектов Джон получил за него первое место по штату.