Все началось как приятный, обычный для нашего дома шумный вечер. Была суббота, и мы ждали папу к обеду. Обычно в субботу он приходит рано, но в этот день он занимался с роженицей, а дети не спрашивают, когда им появляться на свет. У мамы в духовке стоймя жарились ребрышки, и кухня была полна чудесных ароматов. Дядя Дуглас и Джон в старом сарае трудились над космическим скафандром Джонни, но остальные держались поближе к кухне… Мамин проигрыватель играл Второй фортепианный концерт Брамса, – как всегда, достаточно громко, чтобы заглушить нас всех. Сьюзи оперировала одну из своих кукол (кажется, проводила аппендэктомию). Одновременно она чистила морковь, так что овощной нож-скребок служил ей не только скребком, но и скальпелем. Предполагалось, что Роб должен ей помогать – и с операцией, и с морковкой, – но он успел заскучать и теперь сидел на полу со старым деревянным поездом и громко гудел. Колетта, наш серенький французский пуделек, тявкала на него и всячески стремилась поучаствовать в веселье. Мистер Рочестер, громадный немецкий дог, лаял на одну из кошек, тщетно пытавшуюся спрятаться за холодильником. Я вела себя ангельски тихо, но только потому, что была занята домашним заданием – надо было решить целую кучу задач по математике. Я сидела рядом с камином. Дрова в камине пылали вовсю, и я чуть не поджарилась… с одного боку, но мне было уютно, и двигаться не хотелось. …Неожиданно зазвонил телефон… Она долго молча стояла возле телефона, и Сьюзи спросила: – Мама? Что случилось? Что, что? Мистер Рочестер зарычал, и Роб сказал ужасно серьезным голосом, какой появляется у него всякий раз, когда ему кажется, что происходит что-то важное: – Мистер Рочестер, мне кажется, вам лучше помолчать. Мама сказала: – Вики, пойди позови Дага. Еще не стемнело, потому что еще действовало летнее время, но на улице было холодно, холодно и ветрено, как всегда бывает в пору первых морозов. Я начала дрожать, пока добежала по ломкой траве до сарая. Я не понимала, отчего меня бьет дрожь – то ли оттого, что случилось что-то ужасное, то ли просто замерзла. Когда я добежала до сарая, Джон был в скафандре. Они с дядей начали мастерить это чудо еще в прошлое Рождество, когда дядя был в особенно хорошем настроении. В этом скафандре есть радио, настроенное на космическую волну, и баллон со смесью кислорода и чего-то-там-еще, а в шлеме всевозможные устройства для управления всем, что только можно придумать, – и радио, и подачей воздуха, и обогревом, и подачей питьевой воды, и даже подачей аспирина, потому что это единственное лекарство, которое папа позволяет Джону принимать. Джон тратит на скафандр все свои карманные деньги до последнего пенни и все, что ему удается заработать. Он стрижет лужайки, колет дрова и даже сидит с соседскими детьми, если ничего другого не остается. Вообще-то дядя Дуглас, я уверена, тоже подкидывает ему деньжат, хотя и не должен. Скажем, на те резиновые уплотнители, которые, по словам Джона, были ему абсолютно необходимы. В общем, скафандр получился что надо. Он, кстати, выиграл для нашего штата первый приз на Научной ярмарке.