Дочери Скатах, чья красота не уступала мудрости, щедро делились нежностью со всеми нами. Оказаться их гостем было величайшей радостью. Долгие дни в зале проходили незаметно. Гвенлиан дала мне несколько уроков игры на арфе, Гован подарила несколько счастливых дней рисования на восковых дощечках, но приятнее всего мне было состязаться с Гоэвин на поле «Деревянной мудрости». Дочери Скатах: что сказать мне о них? Яснее самого светлого летнего дня, изящнее трепетной лани, резвящейся в высоких горных лугах, прелестнее тенистых долин реки Скай они пленяли красотой, очаровывали, кружили голову, влекли. Вот Гоэвин: длинные волосы цвета соломы заплетены, как у матери, во множество тоненьких косичек, на концах которых позвякивают золотые колокольчики тонкой ручной работы, и оттого все ее движения сопровождаются легким перезвоном. Правильные величественные брови и прямой тонкий нос говорят о знатном происхождении; яркие губы, изогнутые в полуулыбке намекают о скрытой чувственности; озорная искорка в карих глазах готова вот-вот полыхнуть огоньком смеха, будто события происходят исключительно для того, чтобы позабавить ее. Совсем скоро я благодарил безудержно-великодушного Создателя за то время, что мы с Говен проводили на коленях, склонившись над квадратной деревянной игровой доской. Вот Гован: ее живой смех и проницательный ум, и голубые, как у матери, глаза, подмечающие все вокруг. Рыжеватые волосы и смуглая загорелая кожа; она хорошо сложена - сильное грациозное тело танцовщицы. В те редкие дни, когда солнце вдруг бросало на небеса недолгий взгляд, его сияние казалось ярче, и мы с Гован катались верхом вдоль пляжа за крепостью. Свежий ветер обжигал нам щеки и усеивал накидки клочками морской пены; лошади разбивали копытами прибой, оставляя белопенный след на черном галечнике. Мы скакали наперегонки – Гован, словно пикирующая чайка, на стремительной серой кобыле, и я – на быстроногой чалой над валунами и прибитыми волной обломками - пока хватало сил. Мы добирались до дальней стороны бухты, где громадные скалы рухнули когда-то в море, потом разворачивались и мчались к противоположному мысу, чтобы спешиться и дать отдых лошадям. Их взмыленные бока парили в прохладном воздухе, а мы бродили по сырому берегу, переступали с одного скользкого камня на другой, хватая ртом промозглый соленый воздух. Я чувствовал, как в венах горит кровь, как кожа холодеет на ветру, и как рука Гован лежит в моей руке. Я чувствовал живительное прикосновение Дагды. Дагда, Добрый Бог, или еще его называли «Отец всех» за неиссякаемую изобретательность и истовое рвение сохранять все, к чему он прикасался. Я узнал об этом загадочном кельтском боге – как и о многих других в Пантеоне – от Гвенлиан, арфистки, исполнительницы песен и преданий. Вот Гвенлиан: околдовывает темными рыжими волосами и лучистыми глазами изумрудного цвета; кожа цвета молока, щеки и губы рдеют, будто маков цвет; изгибы тела идеально изящны и легки. Каждую ночь кончиками пальцев прикасается она к мерцающей тайне арфы, и нестареющие песни Альбиона растекаются вокруг: о Ллире и его печальных детях, о непостоянной Блодэйдде и ее подлом предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о честной Арианрод и загадочном Бране Благословенном, и Манавидане, и Гвидионе, и Придери, и Дилане, Эпоне, Доне …и всех остальных.