Дочери Скатах, столь же мудрые, сколь и прекрасные, щедро дарили нас своим расположением. Было поистине величайшим удовольствием просто находиться в сиятельном кругу этих особ. Длинные дни в покоях были наполнены приятнейшими занятиями. Я понемногу учился игре на арфе у Гвенллиан. Много чудесных дней провел я за рисованием на восковых табличках вместе с Гован. Но больше всего мне нравилось играть в гвиддбвилл (разновидность шахмат) с Гойвин. Что сказать мне о дочерях Скатах? Что для меня они были прекраснее ясного летнего дня, грациознее гибкой лани, резвящейся на высокогорных лугах, пленительнее зеленых долин Ски; каждая была соблазнительной, обворожительной, обаятельной, восхитительной. Гойвин: длинные льняные волосы, заплетенные, как у матери, в дюжины косичек; на конце каждой – золотой колокольчик тонкой работы. Чудесная мелодия сопровождала все ее движения. Плавные царственные брови и прямой нос говорили о благородстве; большой рот, то и дело изогнутый в загадочной улыбке, намекал на скрытую чувственность; в карих глазах постоянно играла тень усмешки, словно бы все, на что ни падал их взгляд, существовало исключительно для ее развлечения. Очень скоро я пришел к мысли, что те часы, которые мы проводили вместе, склонившись голова к голове над квадратной игровой доской, шатающейся у нас на коленях, – это подарок необычайно великодушного Создателя. И Гован: хохотушка с бойким умом и голубыми, как у матери, шустрыми глазами под темными ресницами. У нее были рыжеватые волосы и загорелая цвета спелой ягоды кожа; тело ее было ладно скроенным, сильным и выразительным – тело танцовщицы. В те редкие дни, когда солнце заливало небо непродолжительным блеском – сияние казалось тем более ярким из-за этой краткости, – Гован и я любили скакать вдоль берега у подножия каэра. Свежий ветер жалил щеки и брызгал в наши плащи пеной океана. Лошади с плеском неслись сквозь прибой, перекатывающий черно-белую гальку. А мы скакали наперегонки – она на серой стремительной, как чайка в пике, кобыле; я на быстроногом рыже-чалом скакуне – мы летели через валуны и обломки кораблекрушений до тех пор, пока не выбивались из сил. Мы доезжали до дальней оконечности бухты, где гигантские обломки скалы обвалились в море. Затем мы разворачивались и бросались в обратную сторону – к противоположному мысу, а там спешивались и давали лошадям отдых. Их взмыленные бока дышали паром на холодном ветру, а мы шагали по обточенным водой камешкам, и в горле у нас першило от соленого морского воздуха. Я чувствовал, как кровь пульсирует по венам, а ветер холодит кожу, и еще я чувствовал в своей ладони послушную ладонь Гован – и я знал, что я жив благодаря живительному прикосновению Дагды. Дагда, «добрый бог», или как его еще называли Быстрая верная рука – за неохватность его созидательных подвигов и неиссякаемую способность укреплять все, чего бы он ни коснулся. Я узнал об этом таинственном божестве (как и о многих других из пантеона) от Гвенллиан, которая была банфили – то есть фили женского рода, нечто вроде арфиста при дворе. Гвенллиан: обольстительница с темно-рыжими локонами и мерцающими изумрудными глазами; пленительная со своей молочной кожей и щеками и губами, настолько красными, будто их разрисовали краской из листьев бигнонии; изящная в каждой линии от наклона шеи до изгиба ступни. Каждый вечер Гвенллиан выплетала умелыми пальцами переливное волшебство арфы и пела нестареющие песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о непостоянной Блодуэдд и ее низком предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод, о таинственном Матонви, о Бране Благословенном, и Манавиддане, и Гвидионе, и Придери, и Дилане, и Эпоне, и Доне… и обо всех остальных.