Красота дочерей Скату могла соперничать только с их мудростью. Они щедро одаривали всех своей любовью, не жалея ни капли. Если бы вам посчастливилось даже просто оказаться в их кругу – это стало бы для вас непередаваемым удовольствием. Долгие дни в их усадьбе протекали во всевозможных развлечениях. Гвенллиан учила меня игре на арфе, с Гован круглые сутки мы рисовали на восковых дощечках, но предпочтение все же я отдавал искусству игры в шахматы с Гойвин. Что я могу поведать о дочерях Скаты? Для меня они были прекраснее ясных летних дней, их изяществу мог позавидовать грациозный олень, резвящийся на высокогорных равнинах, даже чары зеленых лесов в долинах Ски не могли сравниться с глубиной их красоты, ведь каждая была прекрасна, очаровательна, пленительна, обворожительна. Именно такой была Гойвин: ее длинные соломенные волосы, заплетенные, как и у ее матери, в десятки крошечных косичек, на конце каждой из которых был завязан золотой колокольчик, созданный рукой настоящего мастера. Казалось, каждое ее движение было словно исполнено волшебной мелодией. Открытый лоб и аристократический нос говорили о знатном происхождении, изящно изогнутые губы таили в себе скрытую чувственность, в глубине ее карих глаз, казалось, скрывалась легкая улыбка, как будто все, что ни являлось перед ними, существовало исключительно для ее увеселения. Такой была и Гован, со своим тонким чувством юмора и острым умом, глубоким пронзительным взглядом из-под густых темных ресниц. Ее голубые глаза были точь-в-точь как у матери, волосы отливали темно-рыжим, а кожа была смуглой, как у ягоды, опаленной лучами солнца, ее сильный и тонкий стан напоминал фигуру танцовщицы. В те дни, когда солнце заливало небо мимолетным сиянием – блеск, казавшийся еще ярче именно из-за своей недолговечности, – мы с Гован катались верхом вдоль морского берега, простиравшегося под замком. Свежий ветер обжигал щеки и усеивал пенными брызгами наши мантии; лошади разбивали белые волны, накатывающие на черный, покрытый галькой берег. До потери пульса мы скакали наперегонки: она на серой кобыле, быстрой, словно ныряющая чайка, я на стремительном огненном чалом, взмывали над грудами валунов и обломками разбитых суден. Мы мчались в самый дальний уголок бухты, где массивные валуны прибрежного утеса словно обрушивались в море; разворачивались и с грохотом неслись к противоположному мысу, где спешивались и давали отдых своим скакунам. Их взмыленные бока пылали жаром, и мы ступали по камням, выточенным морской водой, наши легкие были словно обожжены сырым соленым воздухом. Я чувствовал горячую кровь в венах, холодный ветер по коже, руку Гован в своей, и жизнь – под неукоснительным взором Дагды. Великомудрый Дагда, хороший Бог, или как его звали Быстрая Твердая Рука, славен был своими несметными подвигами и неугасающей способностью дарить тепло и поддержку всему, чего бы он не касался. Я узнал об этом таинственном кельтском божестве – а также о многих других обитателях пантеона – от Гвенлиан, из рода менестрелей Фили, или попросту арфистки. О Гвенлиан! Рыжеволосая со сверкающими изумрудными глазами, пленяющая молочной кожей, румянцем и губами, пылающими, будто натертые наперстянкой; грациозная в каждом движении, каждой линии шеи или изгибе ступни. Каждую ночь Гвенлиан искусно плела волшебное полотно мелодичных переливов арфы, и напевала нетленные песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о неверной Блодед и ее подлом деянии, о Пуле и его возлюбленной Реанун, о справедливой Ареанрод, о таинственном Матони, о Пресвятом Бране, о Манувудане, о Гвидионе, о Прудери, о Дулане, об Эпоне, Доне. . . и обо всех остальных+