Дочери Скаты, столь же мудрые, сколь и прекрасные, щедро дарили нам свою благосклонность. Просто находиться с ними рядом уже было величайшим наслаждением. Долгие дни в зале были заполнены приятными делами и забавами. Я учился игре на арфе с Гвенлиан и провел много счастливых дней, рисуя на восковых дощечках вместе с Гован; но больше всего я любил играть в фидхелл с Гойвин. Что я могу сказать о дочерях Скаты? Для меня они были прекрасней самого ясного летнего дня, изящней, чем гибкая лань, резвящаяся на высокогорных лугах, притягательней, чем тенистые долины Скай; каждая из них была восхитительна, обворожительна, соблазнительна. Такова была Гойвин, с ее длинными волосами нежного пшеничного цвета, заплетенными в десятки маленьких косичек, а на конце каждой косички –тончайшей работы золотой колокольчик. Каждое её движение рождало дивную музыку. Её царственные брови и тонкий прямой нос говорили о благородстве; ее крупный рот с губами, всегда слегка изогнутыми в загадочной улыбке, намекал на затаенную чувственность; в ее карих глазах, казалось, прятался смех, как если бы все, что проходило перед их взором, существовало лишь для увеселения ее одной. Очень скоро я стал считать часы, которые мы проводили вместе, склонив головы над квадратом деревянной игральной доски, лежавшей у нас на коленях, щедрым даром безгранично благосклонного Создателя. И Гован, с её легким смехом и тонким остроумием, с глазами такими же голубыми, как глаза ее матери, быстро прячущимися под темными ресницами. Волосы у нее были рыжеватыми, а кожа – смуглой, как зарумянившаяся на солнце ягода; тело было ладным, сильным и выразительным – тело танцовщицы. В те немногие дни, когда солнце выплывало на небо в своем мимолетном величии – в его свете все сияло особенно ярко из-за краткости таких мгновений – Гован и я скакали верхом по пляжу внизу, под крепостью. Свежий ветер хлестал нас по щекам и пропитывал наши накидки солеными брызгами, лошади разбивали волны прибоя, эти белые пенные клубки на темной гальке. И мы носились наперегонки: она – на быстроногой серой кобыле, словно ныряющая в воду чайка, а я – на резвой рыжей лошади с темно-рыжей гривой, перелетая через разбросанные в беспорядке валуны, водоросли, плавник, до тех пор, пока у нас не перехватывало дыхание. Доскакав до самого дальнего конца бухты, где огромные куски береговых утесов рухнули в море, мы поворачивали и мчались к косе на противоположной сторонне. Там мы расседлывали наших коней, давали им отдохнуть. От взмыленных лошадиных боков в прохладном воздухе поднимался пар, а мы ходили по отшлифованным морем камням, и наши легкие обжигал сырой соленый воздух. Я чувствовал жар крови в моих венах, холод ветра на моей коже, податливую руку Гован в моей руке, и я твердо знал, что живу, осененный живительным прикосновением Дагды. Дагда, Добрый Бог, которого они звали еще также Вездесущей Десницей за бесконечное разнообразие его умений творца и неиссякающую способность наделять жизненной силой все, к чему он прикоснется. Я узнал об этом загадочном кельтском божестве – и о многих других богах– от Гвенлиан. Она была бан-филид – женщиной-филидом, или иначе – менестрелем. Гвенлиан, околдовывающая своими темно-рыжими волосами и сияющими изумрудными глазами, обольщающая молочной белизной кожи, румянцем щек и алыми губами, будто бы выкрашенными цветками наперстянки, грациозная в каждом изгибе своего тела, от шеи до кончиков пальцев ног. Каждую ночь Гвенлиан на арфе своими умелыми пальцами сплетала сияющую магию мелодий, и пела вечные песни Альбиона: о Ллире и его несчастных сыновьях, о непостоянной Блодиевед и ее коварной измене, о Пвилле и его влзлюбленной Рианнон, о справедливом Арианроде и загадочном Матонви, и о Бране Благословенном, и Манавидане, и Гвидионе, и Придери, и Дилане, Эпоне, Доне… и обо всех остальных.