Прекрасные и мудрые дочери Скаты очаровали нас. Общение с ними стало величайшим из удовольствий, и дни, тянувшиеся до этого неимоверно долго, наполнились радостью. Гвенллиан научила меня наигрывать на арфе некоторые мелодии, с Гован мы рисовали на восковых дощечках, но интереснее всего было играть с Гоэвин в гвиддбвилл.* Как описать дочерей Скаты? Мне они казались прекраснее ясного летнего дня, изящнее хрупкой лани, резвящейся на высокогорных лугах, таинственней тенистых долин Ски, и каждая была по-своему красива, интересна, мила и пленительна. Гоэвин, как и её мать, заплетала волосы цвета мёда в дюжины тонких косичек, на кончике каждой звенел золотой колокольчик. Музыка окружала её, куда бы она ни шла. Высокий гладкий лоб и тонкий ровный нос придавали её чертам удивительное благородство, пухлые губы, изогнутые в загадочной улыбке, намекали на скрытую чувственность, в карих глазах, казалось, всегда таился смех, словно все, что происходило перед ними, служило лишь для её увеселения. Очень скоро время, которое мы проводили склонившись над доской, установленной у нас на коленях, я стал боготворить, как дар милосердного Творца. У Гован были голубые, как у матери, живые глаза и густые ресницы, она лучилась жизнерадостностью и остроумием. Рыжеватые волосы, кожа темная, как высушенные ягоды, крепкое, сильное, красивое тело – тело танцовщицы… В те редкие дни, когда солнце ненадолго озаряло небеса – и сияние это казалось еще ярче из-за его быстротечности – мы с Гован катались на лошадях по пляжу у крепости. Холодный ветер обжигал щеки и швырял брызги океанской пены на наши плащи, лошади мчались по белой полосе прибоя, укрывающей чёрную гальку. Мы неслись сломя голову, пока хватало духу, перелетая через нагромождения камней и мусор, выброшенный штормом – она на серой кобыле, проворной, как чайка, я на резвом чалом. Мы доезжали до дальнего края залива, где в море лежали огромные валуны, отколовшиеся когда-то от скалы, затем разворачивались и скакали к мысу на другой стороне, где спешивались и давали лошадям остыть. От их взмыленных боков шел пар. Мы шагали по гальке, лёгкие горели от солёного морского воздуха. Я чувствовал, как в жилах бурлит кровь, ветер холодит кожу, а Гован держит меня за руку, и понимал, что, оберегаемый всемогущим Дагдой, я живу. Дагду, Благого Бога, за удивительное разнообразие добрых дел и способность придавать сил всему, чего он касался, называли также Живительной Дланью. Об этом загадочном божестве, как и о многих других, я узнал от сказительницы Гвенллиан. У Гвенллиан были темно-рыжие волосы колдуньи и горящие изумрудами глаза, её молочно-белая кожа пленяла, губы и щеки пламенели как яркие цветы, вся она, от изгиба шеи до изящной стопы, была преисполнена грации. Каждый вечер Гвенллиан искусными пальцами будила переливчатую магию арфы и вплетала в нее вечные песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о непостоянстве Блодэйдд и её подлом предательстве, о Пуйлле и его возлюбленной Рианнон, о справедливой Арианрод и таинственном Матонви, о Бране Благословленном, о Манавидане, о Гвидионе, о Придери, о Дилан, Эпоне, Дон… и остальных. *настольная игра, отдаленно напоминает шахматы.