Дочери Скаты, столь же мудрые, сколь и красивые, питали расположение ко всем нам. Просто попасть в их блестящее общество было уже чудом. Каждый день в замке проходил за интересными и приятными занятиями. Гвенлиан учила меня играть на арфе, с Гован я провел много чудесных дней, рисуя на вощеных дощечках, но больше всего мне нравилось играть в гвидбвил с Гевин. Как описать дочерей Скаты? Для меня они были прекраснее самого ясного летнего дня, грациознее горной лани в прыжке, пленительней зеленых мшистых долин Ская. Каждая была обворожительна, очаровательна, ослепительна, неотразима. У Гевин были длинные светло-льняные волосы, заплетенные, как у матери, во множество тонких косиц с искусно сделанными золотыми колокольчиками на концах. Все ее движения сопровождались изумительным перезвоном. Плавная линия королевской брови и тонкий ровный нос выдавали знатное происхождение. Мягкий рот, всегда изогнутый в загадочной улыбке, говорил о скрытой чувственности. А в ее карих глазах мерцала смешинка, словно все вокруг существовало только для ее забавы. В скором времени, словно с благоволения великодушного Создателя, мы стали вместе проводить время, склоняясь над деревянной игральной доской, лежавшей на наших коленях. У смешливой и остроумной Гован были пытливые голубые, как у матери, глаза, осененные темными ресницам. Огненно-каштановые локоны, смуглая, как спелый плод, кожа. Стройное тело, сильное и энергичное, как у танцовщицы. Когда, бывало, на небе показывалось солнце и все озарялось его светом – ненадолго, и оттого особенно ярко, – мы с Гован отправлялись верхом к подножию замка, чтобы погулять по берегу океана. Прохладный ветер обжигал наши лица и осыпал брызгами наши плащи. Кони шлепали в прибрежных волнах, растекающихся белой пеной по черной гальке. Иногда мы пускались вскачь наперегонки – она на серой кобылице, стремительной, как чайка, камнем кидающаяся за добычей, я на лихом гнедочалом жеребце, перелетающем через валуны и выброшенные на берег обломки – пока у нас не перехватывало дыхание. Мы доезжали до дальнего мыса бухты, где из воды выступали огромные камни, отколовшиеся от скал и рухнувшие в море. Затем мы разворачивались и мчались к противоположному мысу. Там спешивались, чтобы дать лошадям отдохнуть. От их взмыленных боков шел пар. Мы шагали по скользким камням, и сырой соленый воздух опалял наши легкие. Кровь кипела у меня в жилах, а кожа стыла от холодного ветра. Отзывчивая рука Гован была в моей руке. Я чувствовал себя живым, как будто меня коснулся животворящий Дагда. Дагда, Добрый Бог, или Ловкая Твердая Рука, как его еще иногда называли за безмерное мастерство и безграничную силу, питающую все, чего он касался. Об этом загадочном кельтском божестве – как и о многих других – я узнал от Гвелиан, которая была банфилидой – вещей певицей, арфисткой. От Гвенлиан нельзя было отвести глаз: знойно-рыжие волосы и искрящиеся изумрудные глаза. Это была колдовская красота: молочно-белая кожа, пунцовые щеки и губы. Сама грация: в каждой линии, от изгиба шеи до формы ступни. Каждый вечер Гвенлиан искусными пальцами поднимала волшебные переливчатые волны арфовой музыки и пела нестареющие песни Альбиона: о Лире и его несчастных детях, о неверной Блодуэд и ее подлом предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о фее Арианрод, о таинственном Матонви, о Бране Благословенном, о Манавидане и Гвидионе, о Придере, о Дилане, Эпоне, Доне… и о многих других.