Нежная забота дочерей Скаты, обладавших и красотой, и мудростью в равной степени, озаряла наши сердца. Находиться рядом с ними было величайшим из удовольствий. В зале коротали мы долгие дни, предаваясь развлечениям в их очаровательном обществе. Я постиг основы игры на арфе благодаря Гвенлиан, провёл много счастливых дней, занимаясь рисованием на вощёных дощечках с Гован, но больше всего мне понравилось играть в гуйдбуйл с Гойвин. Как описать мне вам дочерей Скаты? Прелестнее солнечного летнего дня, грациознее гибких ланей, что резвятся на высокогорных лугах, прекраснее тенистых долов Сая, утопающих в зелени, они все три были обаятельны, милы, неотразимы, восхитительны. Гойвин… Свои длинные льняные волосы она заплетала во множество крошечных косичек, так же как её мать. К косичкам Гойвин привязывала изящные золотые колокольчики, поэтому каждый её шаг сопровождался мелодичным звоном. Её гладкий царственный лоб и великолепный прямой нос свидетельствовали о благородном происхождении; большие губы, в изгибе которых угадывалась неизменная тайная улыбка, указывали на скрытую чувственность; её карие глаза всегда искрились весёлыми огоньками, будто всё, что представало её взору, существовало лишь для её развлечения. Очень скоро я понял, что время, которое мы проводили вместе, склонив головы над квадратной доской для гуйдбуйла, лежавшей на наших коленях, было необычайно щедрым даром благодетельного Творца. Гован… Смешливая девушка с живым умом и выглядывавшими из-под тёмных ресниц юркими глазами, синими, как у её матери. Волосы её были темно-рыжими, кожа – смуглой, словно кожица ягодки, созревшей под лучами солнца; её тело было сильным, крепким, выразительным, как у танцовщицы. В те редкие дни, когда небосклон озарялся солнечными лучами, казавшимися еще ярче из-за своей мимолетности, мы с Гован спускались верхом на лошадях с холма, на котором стояла крепость, и скакали вдоль побережья. От свежего ветра у нас горели щёки, океан окроплял наши одежды. Копыта лошадей погружались в белоснежную пену, покрывавшую собой черную гальку. И вот мы пускались во весь опор: Гован на серой кобылице, быстрой, как чайка, устремившаяся под воду за добычей, а я – на резвом гнедом. Камни, обвитые водорослями, переворачивались под копытами наших лошадей. Мы мчались до изнеможения. Достигнув дальнего конца залива, где огромные валуны, отколовшиеся от утёса, выдавались из морской глуби, мы поворачивали и пускались вскачь к противоположной косе. Там мы спешивались, чтобы дать роздых лошадям. В холодном воздухе виднелся пар, поднимавшийся с их взмыленных боков; мы шагали по камням, обточенным морем, и наши лёгкие жёг солёный воздух. Я чувствовал холодный ветер, обдувавший мою кожу, ощущал тепло крови, текущей по моим жилам, руку Гован, которую я держал в своей руке, и я понимал, что жизнь бьёт во мне ключом, потому что сам Дагда прикоснулся ко мне. Дагду, Доброго Бога, называли еще Быстрой Легкой Рукой – за безграничную способность созидания и неиссякаемый дар поддерживать искру жизни во всём, к чему он прикасался. Об этом загадочном кельтском божестве, как и о многих других, мне рассказала Гвенлиан, которая была Банфилидой – женщиной-Филидом, то есть арфисткой. Гвенлиан… Её тёмно-рыжие волосы и искрящиеся изумрудные глаза придавали ей особое очарование. Её молочная кожа, щёки и губы цвета алой наперстянки приковывали к себе восхищенные взоры. Всё в ней было грациозно, начиная от изгиба шеи и заканчивая изящными ступнями. Каждый вечер Гвенлиан плела волшебство своими ловкими пальцами, извлекая из арфы чудесные мелодии, которые она сопровождала древними песенными сказаниями Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о неверной Блодьювидд и её коварном предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, и о прекрасной Арианрод, и о загадочном Матонви, и o Бране Благословенном, Манавидане, Гвидионе, и o Придери, o Дилане, Эпоне, Дон… и обо всех остальных.