Война в раю Стивен Лохед Дочери Скаты, мудрость которых не уступала их красоте, щедро одаривали нас душевным теплом. Оказаться включенным в этот блестящий круг уже было сладчайшим удовольствием. Долгие дни в зале протекали в приятных занятиях. Я немного научился у Гвенлиан играть на арфе и провел много счастливых дней, рисуя вместе с Гован на восковых табличках, а больше всего полюбил играть в валлийские шахматы с Гоэвин. Что я могу сказать о дочерях Скаты? Что в моих глазах они были прекраснее самого ясного летнего дня, грациознее гибкого оленя на горном лугу, притягательнее тенистой зелени долин Сци, что все они были милы, обворожительны, очаровательны, пленительны. Взять, к примеру, Гоэвин. У нее были длинные, нежно-льняные волосы, заплетенные, точь-в-точь как у матери, в дюжины тоненьких косичек, а на конце каждой косички – искусной работы золотой колокольчик. При каждом ее движении слышался мелодичный звон. Ее гладкий, величественный лоб и изящный прямой нос свидетельствовали о благородстве происхождения; изысканно очерченные губы, вечно изогнутые в тайной улыбке, выдавали скрытую чувственность. В карих глазах, казалось, всегда таилась искра смеха, словно все, на что падал их взгляд, было создано лишь для увеселения их хозяйки. Очень скоро то время, что мы проводили вместе, голова к голове, над квадратной деревянной шахматной доской, лежавшей у нас на коленях, стало казаться мне немыслимо щедрым даром благосклонного Творца. А Гован, с ее легким смехом и тонким остроумием, с голубыми, как у матери, быстрыми глазами под темными ресницами! У нее были темные, чуть рыжеватые волосы и смуглая кожа – как подрумяненная солнцем ягода. Тело прекрасно сложенное, сильное и выразительное – тело танцовщицы. В те редкие дни, когда солнце озаряло небо мимолетным сиянием (от этой мимолетности оно становилось еще ярче и великолепнее), мы с Гован катались верхом вдоль берега, над которым высился замок. Свежий ветер обжигал нам щеки и обдавал плащи океанской пеной; лошади мчались по полосе прибоя, разливающегося белизной по черной гальке. И мы скакали наперегонки: она – на серой кобыле, стремительной, как летящая вниз чайка, я – на резвом гнедом жеребце, – летели над осыпавшимися с обрыва камнями, над водорослями, выброшенными штормом, пока не начинали задыхаться. Мы скакали до конца залива, до того места, где обрушились в море громадные глыбы утеса. Затем поворачивали и во весь опор неслись к противоположному концу, где наконец слезали с коней, чтобы дать им передохнуть. Пар поднимался в морозном воздухе от их взмыленных боков, а мы брели по обточенным водой камням, и резкий соленый воздух обжигал нам легкие. Я чувствовал, как горяча кровь в моих жилах, как холодит кожу дыхание ветра, как легка рука Гован в моей руке, и знал, что прикосновение Дагда вдохнуло в меня жизнь. Дагда, Доброго Бога, называли еще Быстрая Верная Рука – за безграничное могущество созидания и неизменную способность придавать силы всему, к чему бы он ни прикоснулся. Об этом загадочном божестве, как и о многих других из кельтского пантеона, я узнал от Гвенлиан: она была арфистка, «банфилид». Гвенлиан была очаровательна: темно-рыжие волосы, искрящиеся изумрудные глаза; неотразимо притягивали взгляд ее молочно-белая кожа, розово-алые щеки и губы, словно окрашенные наперстянкой. Все в ней было изящно, от изгиба шеи до формы ступней. Каждый вечер Гвенлиан искусными пальцами извлекала из арфы неуловимое волшебство и пела бессмертные песни Альбиона: о Лере и его несчастных детях, о неверной Блодуэдд и ее коварной измене, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод, таинственном Матонуи, Бране Благословенном, Манавиддане, Гвидионе, Придери, Дилане, Эпоне, Доне… и обо всех прочих.