Дочери Скаты, чей ум не уступал красоте, щедро изливали на нас свою нежность. Даже просто находиться в их блистательном обществе уже было сладчайшим из удовольствий. Долгие дни в замке проходили в приятных занятиях. Гвенлиан учила меня игре на арфе, с Гован я провел много счастливых дней, рисуя на восковых дощечках, но больше всего мне нравилось играть с Гоуин в гуидбуил – древние шахматы. Ну что сказать о дочерях Скаты? Для меня они были прекраснее, чем самый погожий летний день, изящнее трепетного оленя, резвящегося в высокогорных лугах, прелестнее, чем тенистые зеленые долины Ски. Каждая из них манила, очаровывала, завораживала, пленяла. Взять Гоуин. Ее длинные волосы, мягкие, соломенно-желтые, как и у матери были заплетены в множество тоненьких косичек; каждая косичка оканчивалась крохотным золотым колокольчиком ажурной работы. Когда она двигалась, казалось, что играет дивная музыка. Гладкий царственный лоб и тонкий прямой нос указывали на знатное происхождение, полные губы, что постоянно кривились в тайной усмешке, выдавали скрытую чувственность, а в карих глазах словно затаилась неизменная смешинка, как будто все, что они созерцали, существовало исключительно ей на забаву. Очень скоро я стал относиться к нашему совместному времяпровождению, когда наши головы, почти соприкасаясь, склонялись над деревянной доской, державшейся у нас на коленях, как к дару необычайно расщедрившегося Создателя. Или Гован. Смешливая, пронзительно умная, с голубыми, как у матери глазами, которые так и стреляли из-под темных ресниц. Волосы у нее были каштановые, кожа – смуглая, как у побуревшей на солнце ягоды, тело – ладным, сильным и выразительным, какое бывает у танцовщицы. В редкие дни, когда солнце освещало небосвод своим мимолетным сиянием, тем более ослепительным из-за его скоротечности, мы с Гован катались верхом вдоль берега неподалеку от крепости. Свежий ветер щипал нам щеки и забрызгивал плащи морской пеной; лошади, расплескивая волны, скакали сквозь прибой, перекатывавшийся белыми барашками по черной гальке. Мы мчались наперегонки, она на серой кобыле, стремительной, как пикирующая чайка, я – на быстроногой рыже-чалой лошади, и так мы перемахивали через нагромождения камней и обломков кораблекрушений, пока не выбивались из сил. Мы доезжали до дальней оконечности бухты, где громадные глыбы обрывались с утесов в море. Тогда мы поворачивали обратно и под грохот копыт мчались к противоположному мысу; там мы спешивались и давали лошадям отдохнуть. От их взмыленных боков в студеном воздухе поднимался пар, а мы медленно брели по скользким от морской воды камням, и грудь горела от сырого, пропитанного солью воздуха. Кровь горячо бежала по моим венам, ветер холодил кожу, ласковая рука Гован лежала в моей, и я чувствовал, как во мне кипит жизнь от живительного промысла Дагды. Дагда - Добрый Бог. Его еще называли Быстрая и Твердая Рука за необъятный размах его животворящих деяний и неослабную способность окружать заботой все, на что простиралось его влияние. Я узнал об этом загадочном кельтском божестве, как и о многих других божествах пантеона, от Гвенлиан, которая была бан-филид, женщиной-филид, или женщиной-менестрелем. Гвенлиан… Она была обольстительна: темно-рыжие волосы и лучистые изумрудные глаза, обворожительна: молочно-белая кожа, а щеки и губы пунцово-алые, точно их подкрасили наперстянкой, грациозна до последней черточки – от изгиба шеи до свода стопы. Каждый вечер под ловкими пальчиками Гвенлиан на струнах арфы рождалось зыбкое волшебство, и она пела вечные песни Альбиона: о Лере и его несчастных детях, о неверной Блодуэдд и ее гнусном предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о честной Арианрод, таинственном Матонви и Бране Благословенном, о Манавидан, Гвидион, Придери и Дилане, Эпоне, Доне… и всех остальных.