Стивен Лохед «Война в раю» Дочери Скаты, столь же разумные, сколь и прекрасные, дарили свое вниманье и ласку всем нам. Величайшим удовольствием было просто оказаться в их избранном кругу. Дни в усадьбе были наполнены приятными занятиями. Я учился играть на арфе у Гвенллиан и провел много счастливых дней, рисуя на восковых табличках с Гован, но особенно полюбилась мне игра в гвиддбвилл с Гоэвин. Что мне сказать о дочерях Скаты? Что они были для меня прекрасней яркого солнечного дня, грациозней гибкой серны, резвящейся на горных лугах, пленительней зеленых тенистых долин Ская, что каждая из них была привлекательна, прелестна, очаровательна, обворожительна. Вот Гоэвин: длинные льняные волосы, заплетенные как у матери в двенадцать тонких косичек – и на конце каждой искусно сделанный золотой колокольчик. Когда она двигалась, звучала нежная музыка. Спокойное царственное чело и тонкий прямой нос выдавали благородство происхождения; пухлые губы, изогнутые в загадочной улыбке, намекали на скрытую чувственность; в глубине карих глаз таилось веселье, словно все, на что они смотрели, существовало лишь для ее развлечения. Очень скоро часы, которые мы проводили вместе – голова к голове, удерживая на коленях квадратную деревянную доску для игры, – стали казаться чудным даром благоволящего мне Творца. И Гован: всегда готовая рассмеяться, наделенная тонким остроумием, с голубыми как у матери глазами, бросающими быстрый взгляд из-под темных ресниц. У нее были русые волосы и загорелая кожа цвета коричневой спелой вишни; тело ладно сложенное, сильное, выразительное – тело танцора. В те редкие дни, когда все сверкало в лучах ненадолго показавшегося солнца (тем ослепительней был этот преходящий блеск) мы с Гован любили скакать верхом по взморью недалеко от замка. Свежий ветер сек наши щеки и забрызгивал плащи океанской пеной; копыта коней шлепали по кромке прибоя, белыми бурунами накатывавшегося на черную гальку. И мы пускались наперегонки, она на серой кобыле, стремительной как пикирующая чайка, я на резвом чалом жеребце, и неслись стремглав по россыпям валунов, по выброшенным штормами водорослям, покуда не пресекалось дыхание. Мы мчались до дальнего конца бухты, где огромные валуны с отвесных скал обрушились в море. Затем поворачивали и скакали во весь опор обратно до мыса, а там уже спешивались и давали отдых своим коням. От их взмыленных боков на холодном воздухе шел пар, мы шли по обточенным морем гладким камням и наши легкие пылали от соленой влаги. Я чувствовал, как горячая кровь бежит в моих жилах, как холодит кожу ветер, руку Гован в своей руке и остро ощущал в этот миг живительное прикосновение Дагды. Дагда, Благой Бог, его называли еще Могучей Рукой за неисчислимое множество подвигов созидания и неиссякаемую способность вливать животворную силу во все, к чему он прикасался. Об этом таинственном кельтском божестве, и многих других богах, я узнал от Гвенллиан, которая была бан-филидом, то есть, женщиной-филидом, или бардом. Гвенллиан: ее темно-рыжие волосы и сияющие изумрудно-зеленые глаза притягивали взор; кожа белая как молоко, уста и ланиты рдеющие, словно их красили наперстянкой, очаровывали; все в ней было изящно: от плавного изгиба шеи до свода ступни. Каждый вечер, перебирая струны своими искусными пальцами, Гвенллиан сплетала на арфе мерцающую ткань волшебной музыки и пела вековые сказанья Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о неверной Блодуэдд и ее низком коварстве, о Пвилле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод и таинственном Матонви, о Бране Благословенном и Манавиддане, и Гвидионе, и Придерли, и Дилане, Эпоне, Дон… и обо всех остальных.