Дочери Скатах, не обделенные умом и красотой, расточали на нас свое обаяние. Оказаться в их обществе уже было сладчайшим из удовольствий. Долгие дни в замке мы коротали за весьма приятными занятиями. Гвенллиан меня научила немного играть на арфе, с Гован я провел много приятных дней, рисуя на восковых плитках, однако больше всего мне нравилось играть в шахматы с Гоэвин. Что я могу сказать о дочерях Скатах? Только то, что они казались мне прекраснее самых ясных летних дней, грациознее быстроногих ланей, скачущих на горных лугах, прелестнее зеленых долин Ская - ведь каждая из них была обаятельна и красива. Гоэвин - с длинными волосами соломенного цвета, заплетенными, как у матери, во множество мелких косичек, на концах которых были привязаны изящные золотые колокольчики. Каждое ее движение сопровождалось прелестными звуками. Ее гладкий царственный лоб и правильный прямой нос выдавали в ней благородное начало, пухлые губы, всегда изогнутые в загадочной улыбке, говорили о скрытой чувственности, а карие глаза все время искрились смехом, как будто все вокруг происходило ради ее забавы. И уже вскоре время, проведенное с ней склонившись над игровой доской, я считал щедрым подарком великодушного Творца. Гован – с веселым нравом и тонким умом. У нее были голубые как у матери глаза, сверкающие из-под черных ресниц, рыжеватые волосы, опаленная солнцем смуглая кожа, хорошо сложенная фигура балерины. В те редкие дни, когда солнце всего лишь на миг освещало небо (а от быстротечности этого сияния все вокруг делалось вдвойне сверкающим), мы с Гован часто совершали прогулки на лошадях вдоль берега у основания крепости. Свежий ветер холодил нам щеки и доносил до нас брызги океанских волн. Лошади шлепали по воде, набегавшей белыми пенными бурунами на черную гальку. Гован была на серой стремительной как ныряющая за рыбой чайка кобыле, я - на быстроногой гнедо-чалой. Проносясь над поваленными камнями и корабельными обломками, мы мчались до полного изнеможения. Мы обычно скакали в самый конец бухты, где огромные скалы круто обрывались в море. Потом мы разворачивались и на всех парусах мчались к противоположному мысу, там спешивались и давали лошадям отдохнуть. На холодном воздухе от их взмыленных боков валил пар. Мы шагали по отполированным морем камням, и у нас горело в груди от сырого соленого воздуха. Я чувствовал, как горячая кровь разливается по моим венам, а ветер холодит кожу. Я сжимал руку Гован и знал, что останусь жив под покровительством всемогущего бога Дагда. Бога Дагда («Хорошего, доброго бога») еще называли «Быстрая Твердая Рука» за безграничность его созидательных деяний и неиссякаемую способность оживлять все, к чему бы он ни прикасался. Я узнал об этом загадочном кельтском божестве — так же как и о многих других – от Гвенллиан, которая принадлежала к элитному поэтическому сообществу филидов. Гвенллиан – обворожительная, с темно-каштановыми волосами и искрящимися изумрудно-зелеными глазами, молочного цвета кожей, розовыми щеками и губами, словно испачканными наперстянкой, грациозная в каждой линии тела – от изящного изгиба шеи до тонких щиколоток. По вечерам Гвенллиан умело перебирала струны арфы, извлекая волшебные звуки, и пела нетленные песни об Альбионе: о Ллире и его несчастных сыновьях, о подлой измене Блодьюведд, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о волшебнице Арианрод, загадочной Матонви, Бране Благословенном, Манавидане, Гвидионе, Придери, Дилане, Эпоне, Дон и многих других.