Дочери Скаты были красивы и умны. Они окружили всех нас заботой и вниманием. И не было ничего лучше, чем находиться в их дружелюбной компании. Будни, проведённые в Зале, были скрашены приятным времяпровождением. Гвенлиан учила меня игре на арфе; с Гован я провел много счастливых дней, рисуя на восковых дощечках. Однако же более всего меня занимала игра в гвидбвилл вместе с Говин. Так каково же было моё мнение о дочерях Скаты? Для меня они были прекраснее самого ясного летнего дня, грациознее быстрых ланей, скачущих по высокогорным лугам, чарующими сильнее цветущей шотландской долины. Каждая из сестёр очаровывала, завораживала, влекла, вызывала чувство восторга. Что касается Говин, то её длинные волосы цвета соломы, как и у матери, были заплетены и прихвачены тонкими лентами, у основания украшенными бубенчиками. И каждое её движение сопровождалось мелодичным звучанием. Её царственно изогнутые брови и изящный носик говорили о благородном происхождении; пухленькие губки изгибались в улыбку, намекавшую на скрытую чувственность, а карие глаза всегда смеялись, будто бы всё происходящее было для неё лишь забавой. Вскоре мы стали проводить время вместе, склонившись над деревянным игральным столиком, удерживая его на своих коленях, словно дар неуёмного Создателя. Гован же были присущи лёгкий смех и остроумие. У неё, как и у матери, были голубые глаза, а тонкие тёмные ресницы слегка опущены. Гован с её каштановыми волосами и смуглой кожей напоминала ягодку, обласканную солнцем. Она была хорошо, артистично сложена, крепка, импульсивна. В эти редкие дни, когда солнце освещало небо своими бледными лучами — и оттого этот тусклый блеск казался ещё более ярким — Гован и я любили кататься вдоль побережья рядом с крепостью. Свежий ветер обжигал щёки и покрывал морскими брызгами наши плащи; лошади, мчавшиеся сквозь прибой, оставляли светлые следы на тёмной гальке. И мы катались до изнеможения: она — на серой кобыле, быстрой, словно морская чайка, я — на рыжем чалом, летящем над разрушенными скалами и обломками попавших в бурю судов. Мы мчались до края бухты, где срывались в море камни отвесной скалы, чтобы потом развернуться и мчаться к противоположному мысу, спешиться и дать отдых лошадям. В столь раскалённом воздухе от их взмыленных боков исходил пар; мы ступали по гладким морским камням, сырой солёный воздух обжигал наши лёгкие. Я чувствовал, как кровь закипает в моих венах, как ветер охлаждает кожу; чувствовал лёгкую, податливую руку Гован в своей руке и знал, что оживаю с этим возрождающим прикосновением Дагды. Дагду, Доброго Бога, также называют Дарующей Рукой за его безграничную искусность создавать и невероятную силу внедрять жизнь во всё, к чему он прикасается. Я уже слышал об этом таинственном божестве и о многих других богах от Гвенлиан, которая была Банфилидом, а для женщин — Филидом, или арфистом. В Гвенлиан, с её темно-рыжими волосами и блестящими зелёными глазами, таилась загадка; она околдовывала. Кожа Гвенлиан была словно молоко, а щёки и губы алыми словно лепестки горного лютика; всё в ней было изящно, начиная от изогнутых линий шеи, до изгибов ступней. Каждую ночь Гвенлиан пробегала пальцами по таинственно мерцающим струнам арфы и пела бессмертные песни Альбиона: о Лире и его несчастных детях, об изменчивости и подлом предательстве Блодавейт, о Пвилле и его возлюбленной Рианнон, о честном Арианроде и загадочном Матонви, о Брене Тёмном, Манавиддане, Гвидионе, Прудери, Дайлэне, Эпоне, Доне... и всех остальных.