Все мы наслаждались расположением дочерей Скаты, столь же мудрых, сколь и прекрасных. Счастье быть принятым в их блистательный круг дарило сладчайшее из наслаждений. Долгие дни проходили за приятными занятиями в зале. С Гвенллиан постигал я искусство игры на арфе, с Гован провел немало радостных дней за рисованием на дощечках; но милей всего мне были шахматные сражения с Гоэвин. Как описать дочерей Скаты? Как выразить, что мне они казались прекрасней, чем ясный день, изящней, чем олененок, резвящийся на высокогорном лугу, прелестней, чем тенисто-зеленые долины Скай, и каждая из них манила, пленяла, влекла, завораживала. Вот Гоэвин: ее длинные волосы цвета льна сплетены, как и у матери, в дюжины тонких косичек, и в каждую вплетен золотой, искусно выделанный колокольчик. Одно движение – и слышится чудесный перезвон. Ее изящный прямой нос и гладкий царственный лоб говорят о благородстве; большой рот, с губами, хранящими таинственную полуулыбку, намекает на скрытую чувственность; в карих глазах затаилась искорка смеха, будто все, что происходит, происходит ей на забаву. И очень скоро я стал ценить наши встречи за квадратной деревянной доской, когда наши головы почти соприкасались, как щедрый дар милостивого Творца. Или Гован: она смешлива, утонченно-остроумна, взгляд голубых, как у матери, глаз, ослепляет из-под темных ресниц. Рыжеватые волосы, лицо смуглое, словно кожица позолоченной солнцем ягоды; тело ладное, сильное, движения точные – она сложена, как танцовщица. В те редкие дни, когда солнце ненадолго заливало небо блистающим светом – чем короче сияние, тем оно ослепительней – мы с Гован устраивали скачки на лошадях по пляжу у замка. Свежий ветер покусывал наши щеки и окроплял океанской пеной наши плащи; из-под копыт летели брызги бурунов, белевших на черной гальке. И мы мчались: она на сивой кобыле, быстрой, словно чайка, нырнувшая за добычей, я - на резвой чалой, летевшей над грудами камней и обломков, выброшенных бурей; мы мчались, пока хватало дыхания. Мы мчались до дальнего края залива, туда, где огромные валуны утеса рушились в море. Потом мы поворачивали и устремлялись к мысу, там спешивались и давали отдых лошадям. Их взмыленные бока дымились в морозном воздухе, а мы ступали по скользким камням, и наши легкие горели от влажного соленого воздуха. Кровь кипела в моих венах, ветер студил щеки, рука Гован покорно лежала в моей, и я чувствовал, как жизнь во мне бьет ключом под пробуждающим прикосновением Дагды. Дагда, Добрый Бог, известен и под именем Быстрой Верной Руки, за размах созидательных свершений и вечную стремительную силу, с которой он защищает все, чего бы ни коснулся. Я узнал об этом таинственном кельтском божестве – и о других богах пантеона – от Гвенллиан, которая была сказителем – женщиной-сказителем, и арфисткой. Гвенллиан: притягательная, с темно-рыжими волосами и глазами, сияющими, словно изумруды; чарующая, с кожей, подобной молоку; ее губы и щеки алеют, словно от сока земляники; все линии тела поражают изяществом, от наклона шеи до изгиба бедра. Каждую ночь Гвенллиан искусными пальцами сплетала на струнах арфы сияющую паутину магии, и пела нестареющие песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о непостоянной Блодуэдд и ее вероломном предательстве, о Пвилле и возлюбленной его Рианнон, о прекрасной Аранрод и таинственном Матонви, о Бране Благословенном, о Манавидане, и Гвидионе, и Придери, и Дилане, Эпоне, Дон…и о других.