Дочери Скатах, столь же мудрые, сколь и красивые, щедро дарили нам свое внимание. Просто быть принятым в их блестящую компанию уже было огромным удовольствием. Долгие дни, которые мы проводили в зале, были полны приятнейших занятий. Гвенллиан немного научила меня играть на арфе, с Гован мы провели много счастливых дней, рисуя на вощеных дощечках. Но больше всего мне нравилось играть в шахматы с Гоевин. Что я могу сказать о дочерях Скатах? Мне они казались красивее самого ясного летнего дня, гибче косули, резвящейся на горном лугу, прелестнее зеленых тенистых аллей. Каждая из них манила, очаровывала, завораживала. Вот Гоевин: с длинными волосами цвета пшеницы, заплетенными в десятки тонких косичек с изящным колокольчиком на конце, как у ее матери. Каждое ее движение сопровождал мелодичный звон. Ее гладкий, величественный лоб и тонкий прямой нос говорили о благородном происхождении; легкая улыбка, постоянно игравшая у нее на губах, выдавала ее скрытую чувственность, а в карих глазах не переставали плясать искорки – будто все, что эти глаза видят, существует только для ее, Гоевин, развлечения. Время, которое мы проводили друг напротив друга, склонившись над шахматной доской, лежащей у нас на коленях, я очень скоро начал считать даром благоволящего мне Творца. Гован всегда была готова рассмеяться или тонко пошутить. Ее голубые глаза так и стреляли в тебя из-под густых ресниц, как у ее матери. Волосы у нее были рыжеватые, а кожа смуглая. Тело у нее было сильное и гибкое, как у танцовщицы. В те редкие дни, когда небо ненадолго озарялось сиянием солнца – чем реже это происходило, тем более драгоценным оно мне казалось – мы с Гован катались на лошадях по берегу океана. Свежий ветер бил нам в лицо и забрызгивал наши плащи соленой водой. Лошади перескакивали через волны, белой пеной накатывавшие на черную гальку. Мы скакали наперегонки: она на серой кобыле, быстрой, как чайка, заметившая в волнах добычу, я – на резвой чалой кобыле в яблоках. Лошади неслись, перескакивая через обломки скал и водоросли, выброшенные на берег. Гонка продолжалась, пока мы совершенно не выбивались из сил. Мы скакали далеко по берегу залива, туда, где в море с утеса падали крупные обломки скал. Потом мы разворачивались и мчались к мысу на противоположном конце залива. Там мы спешивались и давали лошадям отдохнуть. От их взмыленных боков в холодном воздухе поднимался пар, и мы шагали по камням, гладким от постоянно накатывавших на них волн, и легкие у нас горели от влажного и соленого ветра. Я чувствовал, как кровь бурлит у меня в жилах, чувствовал, как холодный ветер обволакивает кожу, чувствовал, как рука Гован с готовностью сжимает мою руку. Я чувствовал, что Дагда придает мне сил своим живительным прикосновением. У Дагды, Доброго бога, было еще одно имя - Быстрая рука, не знающая промаха. Это прозвище он заслужил, вдохнув жизнь в бессчетное количество предметов. Кроме того, всему, к чему он прикасался, он был готов служить опорой. Об этом загадочном боге, как и о многих других богах кельтского пантеона, я узнал от Гвенллиан, которая была филидом, то есть, сочиняла стихи и песни, играла на арфе и знала кельтскую историю и мифологию. Гвенллиан… У нее были медно-рыжие волосы и сверкающие глаза, зеленые, как изумруды. Она очаровывала в мгновение ока, а ее кожа была белой, как молоко. Щеки и губы у нее пылали красным, будто подкрашенные наперстянкой. Каждая линия ее тела была исполнена грациозности – начиная от изгиба шеи и заканчивая ступнями. Каждый вечер Гвенллиан умелыми пальцами извлекала из своей арфы волшебную музыку и пела нестареющие песни Британских островов. Она пела о Лире и его несчастных детях, о непостоянной Блодвед и ее подлом предательстве, о Пуйлле и его возлюбленной Рианнон, о Небесной богине Арианрод, о таинственном Матонви и Бране Благословенном, о Манавидане, о Гвидионе, о Придери, Дилане, Эпоне, Доне… И о многих других.