Дочери Скаты, которые были наделены умом не меньше, чем красотой, дарили всем нам свое расположение. Просто находиться в кругу их радостной компании было огромнейшим удовольствием. Длинные дни, проведенные в зале, были наполнены приятными занятиями. Гвенлиан учила меня играть на арфе, с Гован мы провели много счастливых дней за рисованием на навощенных табличках, но больше всего я любил играть в шахматы с Гойвин. Что я могу сказать о дочерях Скаты? Для меня они были прекраснее ясного летнего дня, изящнее гибкого оленя, резвящегося на высокогорном лугу, пленительнее зеленых долин Ски. Каждая по-своему была привлекательна, обворожительна, обаятельна, чарующа... Гойвин... Ее длинные мягкие льняные волосы были заплетены как у матери во множество тоненьких косичек, на кончике каждой – золотой колокольчик тонкой работы. Двигалась она словно под звуки прекрасной музыки. Гладкий царственный лоб и тонкий прямой нос говорили о благородстве. Ее большие губы то и дело складывались в едва заметную улыбку, в которой угадывалась скрытая чувственность. В карих глазах, казалось, всегда была усмешка, будто все происходящее вокруг существовало только для того, чтобы ее развеселить. Вскоре я начал считать то время, которое мы проводили вместе, склонив головы над лежащей на наших коленях деревянной игровой доской, подароком великодушного Творца. И Гован с ее легким смехом и острым умом, голубыми, как у матери, быстрыми под темными ресницами глазами, рыжевато-коричневыми волосами, темной загорелой кожей. У нее было хорошо сложенное крепкое выразительное тело – тело танцовщицы. В те дни, когда солнце заливало небо великолепным сиянием, скоротечность которого делала его только прекраснее, мы с Гован катались верхом по берегу вдоль крепостной стены. Холодный ветер обжигал щеки и обдавал морской пеной наши накидки. Лошади летели сквозь прибой, оседавший белым на черном гравии. Мы неслись на перегонки: она на серой кобылице парила словно чайка и я на быстроногом гнедо-чалом жеребце мчался над разлетающимися камнями и обломками разбитого судна – пока не перехватит дыхание. Мы доезжали до самого края залива, где огромные глыбы скатывались с обрыва в море. Затем разворачивались и с грохотом неслись на противоположный мыс, чтобы слезть с лошадей и дать им отдышаться. Их взмыленные бока дымились на холодном воздухе. А мы прыгали по гладким морским камням, наши легкие горели от соленой прохлады. Я чувствовал, как горячая кровь текла по венам, как холод ветра пробегал по коже, руку Гован в моей руке... Я знал, что я жив благодаря целительному прикосновению Дагда. Дагда – «Добрый Бог», еще его называют Могущественной Рукой за безграничную широту деяний и неутомимую силу исцелять все, к чему он прикасается. Я узнал об этом таинственном кельтском божестве, как и о многих других, от Гвенлиан. Она была из филидов – поэтов-пророков и арфистов. Гвенлиан зачаровывала своими темными рыжими волосами и искрящимися изумрудными глазами, околдовывала молочно-белой кожей, алыми губами и румянными щеками, будто раскрашеными лепестками бегонии. Она была изящна от линии шеи до изгиба стопы. Каждый вечер Гвенлиан своими искусными пальцами сплетала струны арфы в волшебные мелодии и пела нестареющие песни Альбиона о Ллире и его несчастных детях, о непостоянной Блодевед и ее вероломном предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о справедливой Арианрод, о загадочном Матонви, о благославенном Бране, о Маннавидане, Гвидионе, Придери, Дилане, Эпоне, Доне и других...