Дочери Скаты, столь же мудрые, сколь и прекрасные, окружили нас вниманием и заботой. Сама возможность находиться в их блистательном кругу была сладчайшим из наслаждений. Мы проводили долгие дни в зале за приятными занятиями. Гвенлиан научила меня немного играть на арфе, с Гвэн я дни напролет с удовольствием рисовал на восковых дощечках, но больше всего мне нравилось играть в гвиддбвилл* с Гоуин. Что можно рассказать о дочерях Скаты? Мне они казались прекраснее самых ясных летних дней, грациознее стройных оленей, резвящихся на высокогорье, восхитительнее полных зеленой прохлады долин Ски — каждая манила, пленяла, притягивала, околдовывала. Гоуин, чьи длинные соломенные волосы заплетены, как и у матери, во множество тоненьких косичек с золотыми колокольчиками тончайшей работы на концах. Их мелодичный перезвон сопровождал все ее движения. Гладкий царственный лоб и тонкий прямой нос свидетельствовали о благородстве, щедрый рот с губами, постоянно тронутыми таинственной улыбкой, выдавал скрытую чувственность, а на дне карих глаз всегда таился смех, как если бы все, чему сестры были свидетельницами, предназначалось исключительно для ее развлечения. Очень скоро я стал воспринимать наши встречи, когда мы сидели, сблизив головы и примостив на коленях деревянную игровую доску, как дар невероятно благосклонного Создателя. Гвэн, всегда готовая рассмеяться и тонко пошутить; живые глаза под темными ресницами — голубые, как у матери, и каштановые волосы. Смуглая, словно подрумяненная солнцем ягода, хорошо сложенная, сильная, пластичная, как танцовщица. В те редкие дни, когда солнце заливало небосвод недолговечным великолепием — сияние казалось еще прекраснее из-за быстротечности — мы с Гвэн ездили верхом вдоль побережья у подножия крепости. Свежий ветер обжигал щеки, забрызгивал плащи океанской пеной; лошади неслись по белоснежному прибою, накатывавшему на черную гальку. И мы мчались: она — на серой кобыле, проворной, как ныряющая чайка, я — на стремительной гнедой, мчались, взвиваясь над валунами и водорослями, выброшенными на берег штормом, пока у нас не перехватывало дыхание. Мы доезжали до дальнего конца залива, где громадные обломки скал рухнули в море. Там мы поворачивали и, словно молнии, летели к противоположному мысу, спешивались и давали лошадям отдых. В холодном воздухе от их взмыленных боков поднимался пар; мы брели по камням, отшлифованным морем, и наши легкие горели от сырого соленого воздуха. В моих венах кипела кровь, кожу холодил ветер, я сжимал податливую руку Гвэн и сознавал, что жив — жив благодаря возрождающему прикосновению Дагды. Дагду, Доброго бога, также звали Быстрая Верная Рука за неиссякаемый поток созидательных деяний и за неугасимую способность давать жизнь всему, к чему он прикасался. Об этом загадочном боге кельтов, как и о многих других, входящих в пантеон, я узнал от Гвенлиан — она была бан-филид, или женщина-бард. Гвенлиан, манящая и чарующая: матово-рыжие волосы, сверкающие изумрудные глаза, молочно-белая кожа, румяные губы и щеки цвета пурпурных лепестков. Все линии тела преисполнены изяществом, начиная от изгиба шеи и кончая подъемом стопы. Каждый вечер Гвенлиан садилась за арфу, и ее искусные пальцы плели волшебные мерцающие мелодии, а она пела бессмертные песни Альбиона: про Ллира и его несчастных детей, про неверную Блодуэдд, подло предавшую мужа, про Пуйла, любившего Рианнон, про прекрасную Арианрод, таинственного Матонви, Брана Благословенного, Манавидана, Гвидиона, и Придери, и Дилана, и Эпону, и Дану… и всех прочих. * В кельтских легендах - настольная игра типа шахмат