Дочери Скатха, столь же мудрые, сколь и прекрасные, расточали любовь на всех нас, величайшим удовольствием считалась вхождение в их блестящий круг. Длинные дни в зале протекали, наполненные восхитительными занятиями. Я немного научился играть на арфе у Гвенлиан, провёл много безмятежных дней за рисованием на восковых дощечках с Гован; но предпочтение отдавал игре в гвиддбвилл с Гоэвин. Что рассказать о дочерях Скатха? Что они казались мне прекраснее, чем самый ясный летний день, грациознее гибких ланей, что пасутся на высокогорных лугах, очаровательнее тенистых, утопающих в зелени лощин Скай. Что каждая была притягательной, пленнительной, чарующей. Вот Гоэвин. Длинные, льняные волосы, сплетённые, как у матери, во множество маленьких кос, с изящными золотыми колокольчиками на конце каждой. Когда она двигалась, слышался нежный перезвон. Высокий лоб и изящный прямой нос говорили о высоком происхождении; красивые губы, всегда сложенные в таинственную улыбку выдавали скрытую чувственность; карие глаза, казалось, постоянно искрились смехом, как будто всё, что происходило перед ними, существовало лишь для их развлечения. Очень скоро я стал воспринимать время, проведённое вместе с Гоэвин, голова к голове над деревянной доской игры, такой неустойчивой на наших коленях, как подарок невероятно благожелательного Творца. И Гован. Её всегда лёгкий смех и нежное остроумие, её голубые, как у матери, смышленые глаза под тёмными ресницами. Рыжевато-каштановые волосы, кожа тёмная, словно уже пропитанная солнцем ягода; стройное тело, сильное и выразительное - тело танцовщицы. В те редкие дни, когда солнце освещало небо недолговечным сиянием – блеск делал всё ещё более великолепным в своей быстролётности – Гован и я любили скакать вдоль побережья. Свежий ветер жёг наши щёки, брызгал морской пеной на плащи. Лошади неслись по прибою, набегающему белыми волнами на чёрную гальку. И мы мчались: она на серой кобыле, стремительной как чайка, я на быстром чалом жеребце; мы летели по расбросанным камням и обломкам кораблекрушения до тех пор, пока не выбились из сил. Обычно мы скакали до дальнего конца бухты, где крутой утёс обрывался прямо в море. Там мы разворачивали коней и неслись к противоположному мысу, чтобы там остановиться и дать лошадям отдохнуть. От их пенных боков на морозе шёл пар, а мы шагали по скользким от морской воды камням и наши лёгкие горели от студёного солёного воздуха. Я ощущал горячую кровь в своих венах, холодный ветер на коже, лёгкую руку Гован в моей, - и осознавал себя живущим по воле Дагды, жизнь дарующего. Дагда, Добрый Бог, которого они называли Уверенной Быстрой Рукой за бесконечную созидающую щедрость и пылкую силу, дарящую жизнь всему, к чему он прикасался. Об этом загадочном кельтском божестве – как и о многих других богах пантеона – я узнал от Гвенлиан, женщины-барда, арфистки. Гвенлиан. Притягательная – тёмно-рыжие волосы и горящие изумрудные глаза; чарующая - молочная кожа и алые, словно окрашенные наперстянкой, щёки и губы. Сама грациозность от изгиба шеи до формы стопы. Каждую ночь своими умелыми пальцами Гвенлиан плела на арфе искрящуюся магией музыку и пела вечные песни Альбиона: о Лире и его несчастных детях, о непостоянном Блодуэдде и его вероломстве, о Пвилле и возлюбленной его Рианнон, о прекрасном Аранроде и таинственном Матоньи, о Блаженном Бране, о Манавидане, Гвидионе, Придери, о Дилан, Эпоне, Дон… и о многих-многих других.