Красивые и мудрые дочери Скаты окружили нас всех любовью и заботой. Уже одно то, что мы могли находиться рядом с ними, в ореоле их внимания, было наивысшим блаженством. Мы жили в замке и дни напролет разнообразили свой досуг приятными занятиями. От Гвенлиан я узнал кое-что об игре на арфе, а с Гован мы провели много счастливых часов, рисуя на восковых табличках. Но больше всего мне нравилось играть в шахматы с Гоувин. Что я могу сказать о дочерях Скаты? Мне они казались прекраснее ясного летнего дня, изящнее гибкой лани, резвящейся в высокогорных лугах, пленительнее зеленых тенистых долин Сая, каждая из дочерей была привлекательна, очаровательна, обворожительна, восхитительна. Гоувин... Ее длинные мягкие льняные волосы, как и волосы матери, были заплетены в маленькие косички, украшенные на концах золотыми колокольчиками тончайшей работы. Каждое ее движение сопровождалось дивной музыкой. Ее гладкий величественный лоб и тонкий прямой нос говорили о благородстве, а крупный рот и изогнутые в постоянной загадочной улыбке губы о скрытой чувственности. В карих глазах, казалось, всегда плясали смешинки, как будто все, что она видела, существовало исключительно для ее увеселения. И очень скоро я осознал, что время, которое мы проводили вместе, склонившись над деревянной шахматной доской, балансирующей у нас на коленях, было щедрым подарком благосклонного Создателя. Гован обладала веселым нравом и острым умом, из-под густых ресниц пытливо смотрели голубые, как у матери, глаза. Волосы были рыжеватые, кожа смуглая, как потемневшая на солнце ягода; она была хорошо сложена и двигалась с упругостью и грацией танцовщицы. В редкие дни, когда солнце на краткий миг, будто яркая вспышка, озаряло небо, мы с Гован спускались на лошадях к берегу моря, вдоль которого тянулась крепость, и устраивали скачки. Свежий ветер хлестал нас по лицу и раздувал морскую пену, липнущую к нашим плащам; из-под копыт летели брызги прибоя, накатывающего белыми волнами на черную гальку. Серая лошадь Гован была стремительна, как ныряющая за добычей чайка, а моя рыже-чалая неслась, едва касаясь прибрежных камней и водорослей. И так мы скакали наперегонки, пока не выбивались из сил. Обычно мы гнали лошадей в самый конец залива, где из воды вставали обрушившиеся со скалы огромные каменные глыбы. Потом мы поворачивали обратно и мчались к противоположному мысу, где давали отдых лошадям. На холоде от их покрытых пеной боков шел пар. Мы шли по камням, отшлифованным морской волной, и вдыхали колючий соленый воздух. Горячая кровь обжигала мои вены, а холодный ветер кожу, я держал за руку Гован и ощущал живительное прикосновение Дагды. Дагда, Добрый Бог... Его еще называли Твердая Рука за вездесущую созидательную силу и способность воскрешать и поддерживать жизнь во всем, до чего он дотрагивался. Об этом загадочном кельтском божестве и о многих других богах пантеона мне рассказала Гвенлиан, Банфилида – женщина-филида, играющая на арфе. Гвенлиан была изумительна: рыжие волосы, блестящие изумрудные глаза, белая, как молоко, кожа, рдеющие, словно цветок мака, щеки и губы. Все в ней завораживало: от грациозно изогнутой шеи до изящного изгиба ступни. Каждый вечер искусные пальцы Гвенлиан вплетались в блестящие нити арфы, и звучала волшебная музыка, и оживали древние песни Альбиона: о Лере и его несчастных детях, о ветреной Блодуэдд и ее коварной измене, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод и таинственном Матонви, о Благословенном Бране, о Манавидане, о Гвидионе, о Придери, о Дилане, Эпоне, Доне... и многих других.