Ум дочерей Ска притягивал всех нас не меньше, чем их красота. Всего лишь быть рядом с ними, находиться в их светлом окружении, казалось самым сладостным из всех удовольствий. Долгие дни в столовой были полны приятных развлечений. С Гуэнллиан я понемногу учился играть на арфе; был счастлив, рисуя на восковых дощечках с Гован; но самым увлекательным было играть в гвиддбвилл с Гоэин . Что я могу сказать о дочерях Ска… Что они были для меня прекраснее самого ясного летнего дня, изящнее гибкой лани, скачущей по высоким горным равнинам, милее тенистых зеленых долин Ски, что каждая из них была пленительной, непосредственной, чарующей. Длинные мягкие светло-соломенные волосы Гоэин, как и у ее матери были заплетены во множество тонких косичек, каждая из которых была искусно увешена изящными золотыми колокольчиками. И каждое ее движение сопровождалось нежной музыкой. Ее гладкий царственный лоб и тонкий прямой нос говорили о благородстве; ее рот с пухлыми неизменно изогнутыми в таинственной улыбке губами скрывал в себе пылкую чувственность; в ее бархатных карих глазах всегда горел огонек насмешки, словно все, что представало перед ними, существовало лишь с единственной целью их рассмешить. Время, которое мы проводили вместе, голова к голове над подрагивающей на наших коленях игровой деревянной доской, вскоре стало казаться чем-то вроде подарка от бесконечно великодушного Создателя. И Гован, с ее тонким юмором и остроумием, и голубыми, как у матери, глазами, обрамленными пушистыми черными ресницами. У нее были золотисто-коричневые волосы и темная кожа, как поспевшая под солнцем ягода, ее прекрасно сложенное тело было сильным и выразительным, телом танцовщицы. В те редкие дни, когда солнце освещало небо своим мимолетным сиянием и ненадолго заставляло сверкать все вокруг, мы с Гован катались на лошадях вдоль пляжа подле Замка. Свежий ветер обжигал нам щеки, а океан обрызгивал пеной наши мантии; лошади врезались копытами в волны, оставляя белые пенистые следы на темном берегу. И так мы скакали: она на серой стремительной как чайка кобыле, и я на своей проворной чалой по валяющимся на берегу водорослям и перекатывающимся камням до тех пор, пока не сбивалось дыхание. Мы доезжали до самого конца бухты, туда, где огромные валуны обрушивались в море с утеса. Потом поворачивали и бросались стремглав к противоположному мысу, чтобы там спешиться и дать отдохнуть нашим лошадям. От их боков в пене шел пар на прохладном воздухе, мы шли по глянцевым морским голышам и наши легкие горели от сырого соленого воздуха. Я ощущал тепло крови, бегущей в моих венах и холод ветра на моей коже, послушную ладонь Гован в моей, и чувствовал себя невероятно живым под будоражащим взором Дагда. Дагда, Всевышний Господь, они еще называли его Стремительной Твердой Рукой, за бесконечную широту его созидательных подвигов и вечно не иссякающую силу, защищающую все, чего он касался. Я узнал об этом загадочном божестве – и многих других в пантеоне – от Гуэнллиан, которая была одной из Бэнфилид, женщиной Филид, или арфисткой. Гуэнллиан притягивала своей красотой, своими медно-рыжими волосами и сверкающими изумрудными глазами, чаруя своей молочной кожей, своими полыхающими щеками и губами, словно окрашенными наперстянкой, она была изящна от изгиба шеи до кончиков ступней. Каждый вечер Гуэнллиан своими проворными пальчиками наполняла мерцающей магией арфы и пела нестареющие песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о непостоянной Блодювет и ее подлом предательстве, о Пуиле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод, и загадочном Матонуи, и Бране Блогословенном, и Манауидане, и Гуидионе, и Придери, и Дилане, Эпоне, о Доне... и всех остальных.