Дочери Скади, чья мудрость не уступала красоте, щедро одаривали нас всех своей нежностью. Я не знал удовольствия слаще, чем просто быть в сияющем кругу их компании. Долгие дни в замке были заполнены самыми приятными занятиями. Я узнал кое-что об игре на арфе от Гвенллиан, и провел много счастливых дней, рисуя на плитках покрытых воском с Гован. Но больше всего мне нравилось играть в гойдбойл с Гэвин. Что я могу сказать о дочерях Скади? Что они казались мне прекрасней самого солнечного летнего дня, грациозней, чем гибкий олень, резвящийся на высокогорных лугах, что они завораживали меня больше, чем тенистые зеленые долины Ски, что каждая манила, влекла, пленяла, очаровывала меня. Вот Гэвин: с длинными волосами, нежно льняными, заплетенными в дюжины тончайших косичек, как у ее матери, с изысканным золотым колокольчиком на конце каждой. Каждое ее движение рождало чудесную музыку. Ее ровные, царственные брови и прямой нос указывали на благородное происхождение. Ее полные губы, постоянно изогнутые в таинственной улыбке, несли намек на чувственность; в глубине ее карих глаз всегда прятался смех, как будто все, что происходило перед ними, делалось исключительно для ее развлечения. Я очень скоро стал воспринимать проведенные с ней минуты, когда мы, стоя на коленях, склонялись голова к голове над квадратной деревянной игровой доской, как дар непостижимо щедрого Создателя. И Гован – с ее острым умом и легким смехом, голубыми, как у матери, глазами, такими живыми под темными ресницами. Рыжеволосая и темнокожая, как позолоченная солнцем ягода, с великолепно сложенным, сильным и выразительным телом, телом танцовщицы. В те редкие дни, когда солнце дарило небу свой скоротечный блеск – и это сияние казалось еще ярче из-за своей краткости – мы с Гован катались верхом по пляжу ниже Каера. Свежий ветер жалил наши щеки и брызгал на наши плащи океанской пеной; лошади шлепали копытами по прибою, вынося белые брызги на черную гальку. И мы скакали на перегонки: она на серой кобыле, быстрой, как чайка в полете, я - на стремительной рыже-чалой, летя по камням и выброшенным на берег водорослям до полного изнеможения. Мы ездили к дальнему краю бухты, где утес когда-то уронил огромные камни в море. Тогда мы поворачивали и скакали к противоположному мысу, чтобы там спешиться и дать отдых лошадям. Их взмыленные бока покрывались паром в прохладном воздухе, и мы наступали на отполированные морем камни и наши легкие горели от промозглого соленого воздуха. Я чувствовал, как кровь горит в моих жилах, ветер холодит кожу, и отзывчивая рука Гован в моей руке, и я чувствую в себя живым под дарующим жизнь прикосновением Дагды. Дагда, Добрый Бог, которого так же называют Быстрая Твердая Рука за безграничную широту его творческих подвигов и его неизменно пылкую страсть поддерживать все, к чему он прикасается. Я узнал об этом загадочном кельтском божестве – и многих других в пантеоне - от Гвенллиан, хранительницы преданий и арфистки. Гвенллиан – манящая своими темно-рыжими волосами и яркими изумрудными глазами, чарующая, с молочной кожей, и щеками и губами, такими красными, будто окрашенными наперстянкой, грациозная в каждой линии от изгиба шеи до линии стопы. Каждую ночь Гвенлиан перебирала мерцающие волшебные струны арфы своими искусными пальцами, и пела вечные песни Альбиона, о Ллире и его несчастных детях, о непостоянной Блодьювидд и ее коварном предательстве, о Пуйле и его любимой Рианнон, о прекрасной Арианрод и загадочном Матонви, и Благословенном Бране, и Манавидане, и Гвидионе и Придери, и Дилане, Эпоне, Дон… и всех остальных.