Война в Раю. Дочери Ската были столь же умны, сколь и красивы, и щедро одаривали всех вниманием. И уже само присутствие в этой блистательной компании являлось одной из величайших радостей. Длинные дни в гостиной были заполнены наиприятнейшими занятиями. У Гвенллиан я немного научился игре на арфе, много счастливых дней прошло за рисованием на восковых табличках с Гован; но больше всего мне нравилось играть в гвиддбвилл с Гоевин. Что я могу сказать о дочерях Ската? Для меня они прекрасней самого ясного летнего дня, изящней самого грациозного оленя резвящегося в высокогорных лугах, восхитительней тенистых долин Ши, каждая из которых была соблазнительна, пленительна, обворожительна и полна очарования. Вот, к примеру, Гоевин: её длинные волосы, соломенно-желтого цвета, заплетенные, как у матери во множество крошечных косичек, конец каждой украшал искусно изготовленный золотой бубенчик. Малейшее её движение рождало музыкальное произведение. Ровные, по-королевски очерченные брови и тонкий прямой нос свидетельствовали о знатном происхождении; благородный рот с устами, непременно сложенными в загадочную улыбку, давал понять о скрытой чувствительности; в карих глазах, казалось, всегда блуждала смешинка, как будто все, что происходило на наших глазах, существовало исключительно для её собственной забавы. Вскоре время, проводимое вместе над квадратной деревянной доской, балансирующей на наших коленках, я стал принимать как дар бесконечно великодушного Творца. Гован отличалась проницательностью и готовностью хохотать, голубыми, как у мамы, глазами, такими бойкими под темными ресницами. Волосы её были рыжевато-коричневыми, а кожа темной, как у подрумяненной на солнце ягодки; тело хорошо сложено - сильное и выразительное, как у танцовщицы. В те редкие дни, когда солнце одаривало небо мимолетным сиянием, особенно ярким из-за своей быстротечности, мы с Гован катались на лошадях вдоль пляжа у подножья замка. Свежий ветер обжигал наши щеки, а плащи орошал пеной океан; лошади шлепали по набегавшим на темную гальку белым волнам. И мы мчались наперегонки, пока совсем не выдыхались: она на серой кобыле, сжавшись, словно чайка, приготовившаяся нырнуть, а я на проворной гнедо-чалой; мы пролетали над камнями разрушенных скал и обломков, которые вынесла буря. Мы скакали в дальний конец залива, где отвесная сторона великих скал ниспадала в море. Потом поворачивали и ехали к противоположному мысу, чтоб там уже спешиться и дать лошадям передохнуть. На прохладном воздухе струйки пара поднимались от вспененных боков лошадей, а мы шагали по гладким морским камням, и в груди пощипывало от сырого соленого воздуха. Я чувствовал в жилах горячую кровь, холодный ветер окутывал мое тело, а послушная рука Гован лежала в моей. Я каждый миг чувствовал животворящее прикосновение Дагды. Дагду, доброго Бога, еще называли Ловкой Рукой за безграничный размах его созидательных подвигов и неиссякаемую мощь заботы обо всем, к чему он прикасался. Об этом таинственном Кельтском божестве, и еще о многих других богах Пантеона, я узнал от Гвенллиан, которая сама была из Банфилид - высшей касты поэтов-пророков. Гвенллиан обольщала своими темно рыжими волосами и сияющими изумрудными глазами; её молочного цвета кожа очаровывала, а щеки и губы аллели, словно цветы наперстянки; грациозность сквозила в каждом движении, от поворота головы до изгиба ножки. Каждый вечер Гвенллиан своими искусными пальчиками выводила волшебные переливы на арфе и пела бессмертные песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о неверной Блодэудд и её вероломном предательстве, и о Пуйле и его возлюбленной жене Рианнон, о справедливом Арианроде, о таинственном Матонви, и о Бране благословенном, и о Манавидане, о Гвидионе, о Придери, о Дилоне, Эпоне, Доне … и других.