Дочери Скаты, столь же мудрые, сколь прекрасные, щедро дарили нам свою дружбу. Оказаться в кругу этих блистательных дев само по себе было большой радостью. Наши дни в доме Скаты протекали, наполненные приятными занятиями. Я учился играть на арфе у Гвениллиан и провел немало счастливых дней, рисуя на вощеных дощечках вместе с Гован; но больше всего я любил играть в гвиддбвилл с Гэвин. Что я могу сказать о дочерях Скаты? Для меня они были прекрасней самого лучезарного летнего дня, резвей трепетных ланей на горных лугах, волшебней тенистых зеленых долин острова Скай, ибо каждая из них была пленительна и полна очарования. Кто сравнится с Гэвин? Ее длинные льняные волосы, заплетенные, как у матери, во множество мелких косичек, были украшены золотыми колокольчиками искусной работы. Каждое ее движение сопровождалось мелодичным перезвоном. Чистый царственный лоб и тонкий нос правильной формы говорили о благородной крови; алые губы, с которых не сходила легкая улыбка, выдавали, что кровь эта горяча; в карих глазах прятались веселые огоньки, словно весь мир существовал исключительно для ее развлечения. Вскоре я понял: те часы, что мы проводили вместе, склонившись голова к голове над лежащей у нас на коленях квадратной доской, были подлинным чудом, нежданно выпавшим на мою долю по воле Творца. А вот Гован: всегда готова рассмеяться, остра на язык, голубые, как у матери, глаза, сверкающие из-под темных ресниц. У нее были медные волосы и смуглая, словно спелая ягода, кожа; тело было крепкое, сильное и гибкое – настоящее тело танцовщицы. В те редкие дни, когда солнце озаряло небо быстротечным сиянием – и его свет был тем дороже для нас, чем недолговечнее – мы с Гован выезжали верхом и скакали вдоль берега моря, плескавшегося под стенами замка. Свежий ветер обжигал нам щеки, к плащам приставала морская пена; кони, поднимая брызги, неслись сквозь воды прибоя, выплескивая белые волны на черную гальку. И мы мчались по берегу: она на белой кобыле, стремительной, как чайка, преследующая добычу, я на белогривом рыжем жеребце, мы перелетали через камни и бревна, выброшенные волнами, пока силы не покидали нас. Порой мы добирались до другого берега залива, где в море чернели обломки рухнувших скал. Там мы разворачивались и скакали назад, а потом спешивались и давали коням отдохнуть. От их взмыленных боков поднимался пар, мы прогуливались по обкатанным волнами камням, и наши легкие горели от холодного просоленного воздуха. Я чувствовал бег горячей крови в своих жилах, холодный ветер на своей коже, руку Говэн, верного друга, в своей и понимал, что живу, и Дагда бережет меня. Дагду, Доброго Бога, иначе называют Скорым Помощником, потому что он великий мастер творить живое и ревностно оберегает все, чего хоть раз коснется. Об этом загадочном кельтском божестве – а также о многих других богах кельтского пантеона – мне рассказала Гвениллиан; она была банфили, дева-филид, и чудесно играла на арфе. Итак, Гвениллиан: пленительная Гвениллиан с рыжими волосами и сияющими изумрудными глазами; она опьяняла, ее кожа была как молоко, ее щеки и губы пылали красным, словно лепестки наперстянки; совершенство линий от изгиба шеи до подъема маленькой ножки. Каждую ночь искусные пальцы Гвениллиан творили неуловимое волшебство арфы, и она пела вечно юные песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о неверной Блодеведд и ее гнусном предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод, о таинственном Манавиддане, о Гвидионе и Придери, о Дилане, Эпоне, Дон... и о многих других.