Дочери Скаты – сколь прекрасные, столь и мудрые – дарили свое щедрое внимание каждому из нас. Одно лишь пребывание в их приветливом обществе было наивысшим из удовольствий. Длинные дни в зале каэра* проходили в увлекательных занятиях. Гвенллиан учила меня играть на арфе. С Гован мы проводили много времени, рисуя на восковых дощечках. Но больше всего мне нравилось играть в гвиддбвилл** с Гоэвин. Что я могу сказать о дочерях Скаты? Для меня они были прекраснее самого погожего летнего дня, изящнее грациозных ланей, резвящихся на высокогорных лугах, прелестнее нежно-зеленых долин острова Ски. Каждая была очаровательной, привлекательной, обворожительной и пленяющей. У Гоэвин были длинные волосы нежно-льняного цвета, заплетенные, как у ее матери, во множество мелких косичек, на концах каждой – искусно изготовленный золотой колокольчик. При каждом ее движении слышался тонкий перезвон. Плавная величественная линия ее бровей и прямой нос говорили о знатном происхождении. На губах ее благородного рта всегда играла загадочная улыбка, выдававшая глубокую чувственность. В карих глазах никогда не исчезала искорка смеха: казалось, все существующее вокруг развлекало ее и происходило исключительно ради этого. Очень скоро время, проводимое с ней над квадратной игровой доской, которую мы старались удержать на коленях, сидя друг против друга, стало казаться мне даром бесконечно великодушного Создателя. Гован была смешлива и проницательна, с быстрым взглядом голубых, как у матери, глаз, мелькавшим из-под темных ресниц, со светло-каштановыми волосами и смуглой позолоченной солнцем кожей, с хорошо сложенным, сильным и выразительным, как у танцовщицы, телом. В те немногие дни, когда солнце заливало небо своим непродолжительным сиянием, мимолетность которого лишь усиливала его великолепие, мы с Гован ездили верхом по берегу океана недалеко от каэра. Свежий ветер покалывал щеки и забрызгивал одежду соленой пеной, лошади скакали по бурлящим гребням прибоя, накатывавшего на черную гальку. И мы мчались: она – на серой кобыле, стремительной, как чайка, заметившая добычу, я – на быстрой гнедо-чалой, легко перелетавшей через попадавшиеся на пути камни и выброшенные на берег морские водоросли – мчались, сколько хватало дыхания. Мы неслись к дальнему концу залива, где покоились в воде огромные обломки утеса, когда-то обрушившиеся в океан. Затем поворачивали и устремлялись к противоположному мысу, там слезали с лошадей и давали им отдохнуть. На холодном воздухе от их взмыленных боков шел пар. Мы прыгали по гладким морским камням, вдыхая обжигающий соленый воздух. Я чувствовал, как бежит по венам горячая кровь, как холодит лицо сырой ветер, как мою руку сжимает рука Гован, и понимал, что меня переполняет жизнь, благословленная животворящим Дагдой. Дагду, Хорошего Бога, называли еще Быстрой Всемогущей Рукой, за бесконечное величие его созидательных деяний и непреходящую силу, которая поддерживала существование всего, к чему он прикасался. Я узнал об этом загадочном кельтском божестве, как и о многих других из его пантеона, от Гвенллиан. Она была бан-фили, то есть женщиной-фили, арфисткой. Гвенллиан очаровывала своими темно-рыжими волосами и сияющими зелеными глазами, пленяла кожей молочного цвета, румяными, словно цветы наперстянки, щеками и губами, излучала грацию каждой линией своего тела, от контура шеи до изгиба стопы. Каждый вечер она искусно перебирала волшебные струны арфы и пела вечные песни Альбиона: о Ллире и его печальных детях, об изменчивой Блодуэдд и ее вероломном предательстве, о Пвилле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод и загадочной Матонви, о Бране Благословленном, о Манавиддане, о Гвидионе, о Придери, о Дилане, Эпоне, Доне… и многих других. *Крепость, в которой обучались будущие воины. **Настольная игра типа шахмат в кельтской мифологии