Дочери Скаты, столь же мудрые, сколь и прекрасные, щедро одаривали нас своей любовью. Просто находиться в их блистательной компании уже было неописуемым наслаждением. Долгие дни пролетали, наполненные увлекательными занятиями. Гвенлиан учила меня играть на арфе, и я с удовольствием рисовал с Гован на восковых дощечках; но больше всего мне нравилось играть в гуидбуил с Гэвин. Что сказать о дочерях Скаты? Мне они казались прекраснее яркого летнего дня, изящнее гибких ланей, скачущих по горным лугам, загадочнее окутанных зелеными тенями долин Сай, они были пленительны и соблазнительны, по-детски непосредственны и обаятельны. Вот Гэвин: длинные льняные волосы заплетены, как и у матери, в сотню тонких косичек; золотые колокольчики на концах косичек затевают чарующий перезвон, стоит Гэвин повернуть голову. Высокое царственное чело и безукоризненно прямой нос напоминают о благородном происхождении; изысканные уста, изогнутые в загадочной улыбке, выдают скрытую чувственность; в карих очах всегда чудится намек на веселье, словно, все, что они видят, происходит лишь на забаву их хозяйке. Очень скоро я привык относиться к тем минутам, что мы сидели, склонясь - голова к голове - над квадратной игральной доской, лежащей на наших коленях, как к особому дару бесконечно щедрого Создателя. Вот Гован: смешливая и остроумная; голубые, доставшиеся от матери, глаза вспыхивают из-под темных ресниц. С каштановой шевелюрой, смуглокожая, Гован - словно налитая солнцем ягода; ее ладно скроенному телу, сильному и выразительному, позавидует любая танцовщица. В те редкие дни, когда солнце ненадолго заливало своим огнем седое небо – великолепие, еще более желанное из-за его краткости, – Гован и я спускались от замка к морю на верховую прогулку. Свежий ветер жалил наши щеки и пятнал плащи брызгами прибоя; копыта лошадей рассекали белую пену, катящуюся по черной гальке. Мы мчались наперегонки - Гован на серой кобыле, быстрой как пикирующая чайка, я на стремительном гнедом, - перелетая через валуны и кучи вынесенных океаном водорослей, так, что дух захватывало. Доскакав до дальнего конца бухты, где преграждали дорогу рухнувшие с утеса громадные скалы, мы разворачивались и неслись обратно, к другому мысу, и там спешивались, чтобы дать отдохнуть нашим скакунам. Пар поднимался от их взмыленных боков в студеном воздухе, а мы брели по отшлифованным океаном камням, и влажный соленый воздух обжигал легкие. Горячая кровь бежала по моим жилам, ветер холодил кожу, податливая рука Гован была в моей руке, и я словно ощущал животворное прикосновение Дагды. Дагду, Доброго бога, еще называли Живая Рука – за безграничную созидательную энергию и неиссякаемую способность придавать силы любому своим прикосновением. Об этом загадочном божестве – и о многих других обитателях кельтского пантеона – я узнал от Гвенлиан (она была банфилида, то есть женщина-сказитель). Гвенлиан… манящая темно-рыжими волосами и яркими изумрудными глазами; чарующая молочно-белой кожей, румяными щеками и губами, словно крашенными наперстянкой; грациозная каждой черточкой – от изгиба шеи до изящной ступни. Каждый вечер Гвенлиан принималась плести умелыми пальцами мерцающую магию арфы и пела нестареющие песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о вероломной Блодведд и ее подлом предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о светлой Арианрод и таинственном Матонви, о Бране Благословенном и Манавидане, о Гвидионе, о Придери, Дилане, Эпоне, Доне… и всех остальных.