Война в раю Мы все крепко привязались к дочерям Скатах, помимо ума обладавшим красотой. Даже просто находиться в их обществе было приятнейшим из удовольствий. Долгие дни были заполнены приятным времяпрепровождением. Я понемногу учился играть на арфе у Гвенлиан и провел множество счастливых минут, рисуя на восковых дощечках с Гован. Но больше всего мне нравилось играть в гвиддбвилл с Гевин. Что можно сказать о дочерях Скатах? Только то, что они были для меня приятней ясного летнего дня и грациознее ланей, резвящихся на полянке высоко в горах, очаровательнее зеленых долин Сай. Каждая из них была очаровательна, обворожительна, пленительна, великолепна. Вот Гевин: длинные, мягкие льняные волосы, заплетенные как у матери в десятки мелких косичек, с искусно-сделанным золотым колокольчиком на конце каждой. Когда она двигалась, казалось, звучала прекрасная мелодия. Ее гладкий царственный лоб и прекрасный прямой нос выражали достоинство, её алые губы с беспрестанно игравшей на них таинственной улыбкой выдавали скрытую чувственность, в ее карих глазах всегда светился смех – будто бы все, что проходило пред ними, служило лишь для того, чтоб развлечь ее. Очень скоро я стал смотреть на время, проведенное вместе с ней – голова к голове, склоненные над квадратной игровой доской, лежавшей на наших коленях, – как к дару бесконечно щедрого Творца. А Гован? С готовым сорваться с губ смехом, острым умом и живым взглядом голубых глаз, доставшихся ей от матери? У нее были чуть рыжеватые волосы и смуглая кожа, позолоченная солнцем. Ее тело, прекрасно сложенное, сильное и гибкое, было телом танцовщицы. В те несколько дней, когда солнце выглянуло, осветив небо своим недолговечным сиянием – благодаря этой краткосрочности казалось оно светило еще ярче, – мы с Гован катались верхом вдоль берега. Свежий ветер обжигал щеки и обрызгивал наши плащи пеной океана. А мы мчались над полуразрушенными скалами и выброшенными штормом водорослями, пока хватало дыхания: она на быстрой, как молния, серой кобыле, я – на рыжей чалой Мы добрались до дальнего конца залива, где огромные скалы обрывались в море, потом повернули и помчались к мысу на противоположной стороне, чтобы спешиться и дать лошадям отдых. От их взмыленных боков шел пар, и мы брели по отполированным морем камням. Каждый вдох обжигал легкие соленым воздухом. Я ощущал биение горячей крови в венах, холодный ветер на щеках, руку Гован в своей руке и чувствовал, что ЖИВ, благословенный живительным прикосновением Дагда. Дагда, Хорошего Бога, еще называли Скоропомощник за умение и охоту, с какой он помогал тем, кто взывал к его помощи. Я узнал об этом кельтском божестве – как и о многих других в пантеоне – от Гвенлиан, которая сама была подобна божеству, когда играла на арфе. Гвенлиан…влекущая темно-медными волосами и мерцающими изумрудными глазами, околдовывающая, с кожей молочной белизны и пылающими как наперстянка щеками и губами, грациозная во всем: от изгиба нежной шеи до изящной стопы. Каждую ночь Гвенлиан волновала струны своей волшебной арфы, пробегая по ним искусными пальцами и пела вечные песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о непостоянной Блодьювидд и ее подлом предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о справедливом Арианрод и таинственном Матонви, о Бране Благословенном и Манавидан, о Гвидион, Придери, Дилане, Эпоне, Доне … и всех остальных.