Дочери Скатах были прекрасны, и их красота оказывала воздействие на всех нас. Это было наисладчайшим удовольствием просто быть включенным в сияющий ореол их компании. Долгие дни в гостиной были заполнены приятнейшим времяпрепровождением. Гвенлиан научила меня немного играть на арфе; вместе с Гован я провел множество счастливых дней, рисуя на восковых дощечках; но моим любимым занятием была игра в гвидбвил с Гэвин. Что я могу сказать о дочерях Скатах? Что для меня они были прекраснее ясного летнего дня, грациознее, чем бег изящной лани в высокогорных лугах, очаровательнее тенистых зеленых долин Сци, что каждая из них была по своему притягательна, обворожительна и прелестна. Гэвин – ее длинные мягкие волосы, оттенка светлой соломы, заплетенные, как и у ее матери, в дюжину крошечных косичек, с очаровательными золотыми колокольчиками на конце каждой из них. Когда она двигалась, звон колокольчиков складывался в дивную мелодию. Ее изогнутые царственные брови и прекрасный прямой нос свидетельствовали о благородстве; ее нежный рот и губы, все время сложенные в таинственной улыбке, намекали на скрытую чувственность; казалось, что ее карие глаза всегда таят искорки смеха, как если бы все, что проходит перед ними, существовало исключительно для ее развлечения. Я очень скоро пришел к убеждению, что время, которое мы проводим вместе, голова к голове, над квадратной деревянной игровой доской, балансирующей на наших коленях, стоит расценивать как дар невероятно великодушного Создателя. И Говэн: с ее насмешливым и утонченным умом, и синими, как у ее матери глазами, быстро прячущимися за густыми ресницами. Ее волосы были золотисто-каштановыми, а кожа смуглой, словно загоревшей на солнце; ее тело было прекрасно сложенным, сильным и красивым - телом танцовщицы. В те редкие дни, когда солнце ненадолго появлялось на небе, и его сияние наполняло окружающий мир светом, делая его еще совершеннее в эти мгновения, Говэн и я любили скакать вдоль побережья, протянувшегося у подножия замка. Свежий ветер обжигал наши щеки и оставлял на плащах брызги пенистого океана; лошади неслись сквозь волны прибоя, катящиеся белыми барашками по черной гальке берега. И мы мчались: она на серой лошади, стремительной как пикирующая чайка, я – на быстром как ветер гнедом жеребце, летя над прибрежными валунами и морскими водорослями, пока не задыхались от скачки. Мы скакали до дальнего конца залива, где огромные камни прибрежных скал спускались к морю. Затем мы поворачивали и мчались в обратную сторону, к мысу, где спешивались и давали отдых нашим лошадям. В прохладном воздухе от их вспененных боков поднимался пар, а мы бродили по обкатанным морем камням, и наши легкие обжигало влажное и соленое дыхание моря. Я чувствовал горячесть крови в своих венах, холод ветра на своей коже, руку Говен в своей руке, и я знал, что живу, благодаря воскрешающему прикосновению Дагды. Дагду, или Доброго Бога, они также называли «Быстрая Верная Рука», за невероятный размах его славных подвигов и его вечно-кипящую деятельную силу, поддерживающую все, чего он коснулся. Я узнал об этом таинственном кельтском божестве – и многих других в пантеоне - от Гвенлиан, которая была Банфилид – сказительницей или иначе – певуньей, играющей на арфе. Гвенлиан: притягивающая своими темно-рыжими волосами и сверкающими глазами цвета изумруда; зачаровывающая своей молочной кожей, пламенеющим румянцем и губами, словно подкрашенными наперстянкой; изящная в каждой линии: от изгиба шеи до формы ступни. Каждую ночь искусные пальцы Гвенлиан сплетали волшебную мелодию из звуков арфы, и она пела нестареющие песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о непостоянной Блодейвед и ее ужасной измене, о Пуйлле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод и загадочном Матонви, о Бране Благословенном, о Манавидане, о Гвидионе, о Придери, о Дилане, Эпоне, Дон и всех остальных.