Дочери Скаты, столь же мудрые, сколь и прекрасные, щедро одаривали нас своей благосклонностью. Сама возможность находиться в их блистательном кругу была величайшим из удовольствий. Долгие дни в замке текли в череде восхитительных увеселений. Гвенллиан учила меня играть на арфе, немало счастливых дней прошло за рисованием на восковых табличках вместе с Гован, но более всего любил я играть с Гоэвин в гвиддбвилл. Что я могу рассказать о дочерях Скаты? Они были прекрасней самого погожего летнего дня, грациозней косули, резвящейся на горном лугу, пленительней утопающих в зелени тенистых долин Ски - чарующих, восхитительных, завораживающих, колдовских... Гоэвин... Ее длинные мягкие льняные волосы были заплетены во множество тонких косичек, как у матери, и кончик каждой косички был украшен искусно сработанным золотым колокольцем. Каждый ее жест сопровождал их тонкий перезвон. Ее гладкий царственный лоб свидетельствовал о благородном происхождении, а полные губы, в уголках которых вечно пряталась улыбка, - о скрытой чувственности; в карих глазах вечно сверкали искорки смеха, словно бы все, на что бы ни упал ее взгляд, существовало лишь для ее забавы. Я и сам не заметил, как часы, которые мы проводили с ней, склонясь над деревянной доской у нас на коленях, стали казаться даром необычайно щедрого ко мне Всевышнего. Гован... Легкий смех, тонкий ум и острый взгляд обрамленных темными ресницами глаз - голубых, как у ее матери. Волосы у нее были цвета меда, а кожа смугла, как обожженная солнцем ягода. Она была хорошо сложена, сильна, а каждое ее движение выразительно, как у танцовщицы. В те редкие дни, когда солнце ненадолго озаряло все ярким сиянием – столь недолгим, а потому еще более желанным – мы с Гован любили скакать верхом по берегу у подножия замка. Свежий ветер обжигал нам щеки и орошал наши плащи солеными брызгами; морская вода бурлила под копытами коней, и черные голыши перекатывалась в белой пене. И мы мчались во весь опор: она верхом на серой кобыле, стремительной, как пикирующая чайка; я на резвой гнедо-чалой, - вперед, по разлетающейся с грохотом гальке и выброшенным на берег водорослям, покуда совсем не выбьемся из сил. Мы скакали к дальнему краю бухты, туда, где огромные обломки утеса когда-то низверглись в море, затем разворачивались и мчались назад, к противоположному мысу, где наконец спешивались и давали отдых лошадям. С их взмыленных боков поднимался пар, а мы ступали по обкатанным морем камням и вдыхали ледяной, пропитанный солью воздух, опаляющий легкие. Я ощущал, как горяча кровь в моих жилах, как холодно дыхание ветра на моей коже, и верная рука Гован лежала в моей – и я чувствовал пульс жизни под животворным прикосновением Дагды. Дагда, Добрый бог, которого именовали также Быстрой Верной Рукой за бесконечную щедрость творения и великую силу поддерживать жизнь во всем, чего бы он ни касался. Я узнал об этом загадочном кельтском божестве и многих других богах кельтского пантеона от Гвенллиан, что была банфилид – дева-филид, арфистка... Гвенллиан... Столь соблазнительная в сиянии своих изумрудных глаз и медно-рыжих волос; столь очаровательная в великолепии своей молочно-белой кожи и алых щек и губ, подобных лепесткам наперстянки; столь изящная – от изгиба шеи до подъема ступни. Каждый вечер Гвенллиан играла на арфе, свивая тонкую паутину волшебных звуков ловкими пальцами, и пела вечно юные песни Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о непостоянной Блодьюведд и ее коварном предательстве, о Пуйле и возлюбленной его Рианнон, о прекрасной Арианрод, о таинственном Матонви, о Бране Благословенном, о Манавидане, о Гвидионе, о Придери, о Дилане, об Эпоне, о Дон... и всех прочих.