Стивен Лохед. Война в раю. Дочери Ската, отличающиеся умом и красотой, светились любовью и окружали ею всех вокруг. Нет большего счастья на земле, чем оказаться в компании этих светлых девушек. Долгие дни в замке проходили за интереснейшими занятиями: Гвенлиан учила меня играть на арфе, а с Гован мы от души веселились, рисуя на восковых дощечках. Но больше всего я любил играть в уэльские шахматы с Гойвин. Что я могу сказать о дочерях Ската? То, что в моих глазах каждая из них прелестнее самого теплого летнего дня и грациознее лани, резвящейся на высокогорных лугах? Что они завораживают больше, чем зеленые тени долины Сай? Что каждая из сестер по-своему очаровывает, притягивает и восхищает? Например, Гойвин… Длинные волосы цвета соломы. Она заплетала их в дюжину изящных кос, точь-в-точь как её мать, закрепляя каждую косичку изысканной золотой заколкой. Гойвин двигалась словно под музыку. Спокойное величественное лицо и прямой нос говорили о благородстве, а загадочная улыбка, играющая на пухлых губах, намекала на завуалированную чувственность. В карих глазах Гойвин постоянно пряталась смешинка: как будто все, что девушка видела, жило исключительно для ее тайного развлечения. Вспоминая время, проведенное вместе с Гойвин за шахматной доской голова к голове, я понял, что это был невероятно щедрый подарок, посланный самим Богом! А Гован…Всегда готова смеяться и острить! А какие у нее живые, точь-в-точь мамины голубые глаза, обрамленные черными ресницами! Солнце любило Гован, любило ее темно-рыжие волосы и смуглую кожу, а природа одарила девушку хорошо-сложенным крепким и выразительным телом танцовщицы. В те редкие дни, когда солнце проливалось на небо скоротечной красотой, мы с Гован седлали лошадей и спешили на пляж, раскинувшийся под замком. Свежий бриз хлестал по щекам, накидывался на нас океанской пеной, отчего наши накидки становились мокрыми. Прибой рассыпался брызгами под копытами лошадей, окрашивая черную гальку в белый цвет пены. А мы скакали наперегонки, скакали до тех пор, пока хватало дыхания: Гован неслась на сером быстроногом скакуне, бросаясь в воду, словно чайка, а я - на гнедо-чалом, перелетая валуны и выброшенные на берег обломки кораблей. Мы гнали лошадей в самый конец залива, туда, где огромные камни когда-то сорвались с отвесной скалы в воду. Там мы обычно разворачивались и неслись с диким грохотом в сторону полей, где спрыгивали с лошадей и давали им отдохнуть. От взмыленных боков лошадей исходил пар; а мы медленно шагали по заточенным прибоем камням, чувствуя, как легкие полыхают огнем от сырого морского воздуха. Я чувствовал, как горячая кровь растекается по жилам, а ветер холодит кожу. Я чувствовал послушную руку Гован в своей руке…И я знал, что оживаю! Словно Добрый Бог Дагда вдохнул в меня жизнь! Дагда, Бог плодородия, был известен также как Стремительная Твердая рука за бесчисленные подвиги и неукротимую силу оживлять все, к чему он прикасался. Я узнал об этом таинственном кельтском божестве, как и о многих других, от Гвенлиан: она была менестрелем. Гвенлиан… Она околдовывала своей внешностью: сверкающие изумрудные глаза, темно-рыжие волосы, молочного цвета кожа и пылающие румянцем щеки…А губы, будто полыхающие алым огнем…Гвенлиан покоряла грацией, каждая линия тела была изящной - от изгиба шеи до ножек. Каждый вечер она плела волшебную мелодию, перебирая музыкальные узоры умелыми пальчиками на арфе, и пела бессмертные песни Альбиона: о Ллире и о несчастной судьбе его детей, о неверной и вероломной Блодуэдд, о Пуйлле и его возлюбленной Рианнон, о чистоте Арианрод, а также о тайне волшебника Матонви, о Бране Благословенном, о Манавидоне, и о Гвидион, о Придери, о Дилане, Эпоне, Доне…и многих-многих других…